С волками жить

Лучшее время для охоты — холодное время. Чем глубже устилающий землю снег, тем легче волкам. Жертва быстро выдыхается, её проще взять на измор, проще догнать, добить. С первой кровью к голоду и азарту добавляется ожесточённость, и тогда остаётся совсем немногое. Отбившаяся вага уже была ранена, и её гнало вперёд самое неискоренимое, сущностное чувство из всех возможных — инстинкт выживания. Конечно, она была обречена. Из неё медленно струилась жизнь, пока стая набирала скорость, неутомимо следуя по запаху, по чернеющим на снегу следам. Они настигли её на опушке, плотно окружённой запорошёнными елями. Взяли в кольцо, скалясь и переглядываясь — за годы совместной охоты волки давно выучили порядок действий. Вага застыла. Казалось, весь лес застыл на миг, а потом двое сорвались с места, словно соревнуясь, почти синхронно, вцепились зубами в сильное оленье тело — в шею и бок, пытаясь повалить. Оставшаяся часть стаи зарычала, готовясь вступить в бой, если понадобится. Измотанная жертва мотнула короткими веточками рогов, заревела, осознавая уже, наверное, что сбежать ещё раз не выйдет, но всё равно силилась сопротивляться из последней мочи. Она засучила передними копытами и попыталась поддеть самого крупного волка рогами. Тот резво отпрыгнул, и снова приблизившись, налетел на вагу в прыжке, вновь вонзил зубы в её горло, пока второй волк остервенело рвал её брюхо, а третий — третья, волчица, лязгала зубами где-то у задних ног. Через несколько мгновений вага лежала на земле, уже не дыша и больше не чувствуя боли. Двое хищников затолкались, взрыхляя снег, в попытках оттеснить друг друга у самых лакомых частей туши. Один утробно зарычал, посмотрев в глаза второму — второй лениво огрызнулся и продолжил победную трапезу. Дав небольшую фору принёсшим добычу, к ним, уже умерившим пыл, присоединились трое, и вот уже вся стая утоляла голод. Холодные звёзды и луна, застывшие в небе, словно вмёрзшие в его синеву, наблюдали, как от крупного, могучего и красивого молодого оленя, встретившего стаю всего несколько часов назад, постепенно остаются лишь рога, не до конца обглоданные кости, голова с печальным мерклым взглядом и копытца. Так было нужно. Его смерть придала сил им — волкам, продлит жизнь редким в такое время голодным падальщикам — птицам и мелким зверям, уже затаившимся, ожидающим своей очереди в непроглядной хвойной тени.

▪️ ▪ ▪

Они всегда обращаются у самой кромки леса, где деревья всё ещё укрывают их от посторонних глаз, но откуда не придётся продираться по каким-то сраным буеракам, к которым волчьи лапы приспособлены куда лучше, чем валенки или китайские сапоги. Сегодня Дима перекинулся первым, его сразу пронзило сибирской стужей. За ним — Юра, потом Виктория и пацаны. Юра тут же бросил на него цепкий взгляд — Дима криво ухмыльнулся в ответ, поправив всклокоченный воротник пуховика. Сегодня выиграл он. Именно он завалил олениху — по большому счёту, и он урвал самые большие, самые лучшие куски. Юра не улыбнулся — угрюмо отвернулся, обнимая Вику одной рукой, и потёр по плечу, обтянутому чёрной кожей, будто пытаясь согреть или ободрить. Та ответила ему таким же жестом, не обратив внимания на их переглядки. Дима только мысленно закатил глаза на всё это — да пусть хоть с ног до головы обхмурится, ему какая печаль? После охоты они всегда отправляются в бар с неприметной вывеской, таящийся в одной из обшарпанных советских двухэтажек на безлюдной улице с побитым тротуаром вдоль домов. И сегодняшний вечер ничем не должен был отличиться, но всё-таки преподнёс сюрприз. За их столиком — единственным, где удобно могут расположиться все пятеро, у окна, по стульям растеклась масса из трёх гопов, оглушительно ржущих и вусмерть упитых. Круглолицая рыжая барменша Лиза, вытирающая бокалы, не отрывала от них взгляда, будто ожидая взрыва, а, может, повторного залпа — вряд ли, досидевшись до такого состояния, они умудрились до сих пор ничего не выкинуть. Дима предпочёл пока понаблюдать. — Молодые люди, — с мрачной напускной вежливостью обратился к гопникам Юра. — Не могли бы вы освободить место для нашей компании? В углу есть отличный столик на троих. — С хуя ли? — удивился один из "молодых людей". — Сам сиди в углу. — Нас пятеро, если вы не заметили, — Юра чуть понизил голос. — Это неудобно. Он явно пытался сохранять самообладание, и в этом ему помогало желание всегда казаться лидером — непонятно, правда, кому — все прекрасно знали, какой он разъебай, кроме, разве что, идеализирующего его пока Русика. Впрочем, правильно, к чему быковать раньше времени? Дофига чести какому-то сброду. — Мне поебать, мужик, веришь нет? Где официантка, кстати? У меня пиво закончилось, мадмазель, обнови! — В нашем баре нет официантов, — отозвалась Лиза звонко, принявшись сию секунду наливать пиво чуть подрагивающими руками. — Готово. Прошу. — Ну так подай теперь, хуле, чё, в падлу, что ли? Бля, лысый, отойди, телек загораживаешь, — обратился гоп к Диме, делая вид, что очень заинтересован экраном, на котором мелькал какой-то клип без звука — из колонок играла совсем другая музыка. Дима, не особенно раздумывая, схватил его за ворот свитера и коротко встряхнул. Не то чтобы он действительно хотел навредить или испытывал хоть крупицу ненависти — отвращение разве что. Парниша заморгал поражённо и встал, словно готовясь ударить, но быстро был усажен обратно на стул. — Успокойся, — сказал Дима, глядя в его мутные глаза. — Нас больше. Сейчас ты возьмёшь своё пиво и съебёшься за любой стол — хоть в углу, хоть на потолке, но это место — наше. Понятно? — Кто так сказал? — попытался возражать гопарь. Два его приятеля, кажется, не слишком соображающие, что происходит, тоже стали потихоньку просыпаться, «экая» и «чёкая». — Твоя мама скажет, если через пять минут вы будете ещё здесь. — Дим, — тихо позвал его миролюбивый Коля. Конечно, эти свиньи не стали драться. Обычно подобные типы выкупают энергетику, пусть и не могут себе этого объяснить — подсознательно ссыкуют. Они редко вступают с ними в контры, да и численное превосходство их, скорее всего, отпугнуло, даже если синька застила более глубинные переживания. Вскоре от массы не осталось и следа. Уязвлённая и негодующая, она утекла из бара вовсе. — Дебилы, — прокомментировал Юра. Лиза вполне слышимо облегчённо вздохнула. Ребята подали ей пустые бокалы и по-свойски протёрли слегка облупленный стол. Дима упал на своё место. Рядом сел Коля, напротив них уселись Вика и Юра, перед окном — Руслан. Лиза, работающая здесь испокон веков, прекрасно знала вкусы всей компании, и, удостоверившись, что им "как всегда", вскоре налила три стакана коньяка, один, высокий — светлого пива, для Коли, и один белого "бельгийского" — Русику. В груди Димы всё ещё бушевали остатки дурманящего возбуждения, голодного волчьего восторга, мрачного удовлетворения успешной охотой. Его настроение не могли испортить ни вонючие гопники, ни хмурый Юра. Напряжённости того, казалось, не замечал никто, кроме Димы. Все спокойно переговаривались, отвлечённо обсуждая праздные новости, периодически посмеивались — компания как компания. Словно ещё недавно они не бежали наперегонки в глубоком снегу, гонимые неутолимой тягой, не измазывали морды в тёплой крови. Коля то и дело убирал отросшую чёрную чёлку, норовившую окунуться в пиво. Вика, в какой-то момент громко цокнула, улыбнувшись, и потянулась к нему через стол — потрепала по волосам. — Что-то ты переборщил, возвращая две тыщи седьмой, Николай. — Ну да! О, кстати… Хотел спросить, пострижёшь по дружбе? — Коля смущённо улыбнулся в ответ. — Да без проблем, — пожала плечами Вика. — Как дела на работе, кстати, Вик? — невпопад встрял Русик. Все и так были в курсе, что эта парикмахерша свою работу люто ненавидит. — Ну так, — ответила она мрачно. — Нормально. Иногда, правда, вместо стрижки хочется головы им пооткусывать, а так ничего, сойдёт. — Денег только не забудь взять соответственно проделанной работе, — подсказал Коля. — Стрижка под ноль, получается. Диме шутка показалась тупой, но Вика и Русик рассмеялись. Последний сперва убедился, что усмехается и Юра. Вечно он с ним сверяется, как с атомными часами. Сам Юра сидел тем временем, откинувшись на стуле, барабанил пальцами по столу, старательно изображая решительное веселье и снисходительную расслабленность. И глядя на него, Дима отчётливо понимал: он — единственная его проблема. Единственное, что рушит уверенность в том, что он главный. Что за ним заключительное слово. Виктория сперва продолжала бойко болтать с ребятами, а когда в её третьем стакане осталась лишь половина, сделалась растерянной и молчаливой. И стала пялиться на Диму. Пока Коля и Руслан увлечённо обсуждали какую-то тупую игру для малолеток, Юра потянулся к Виктории и поцеловал в губы — долгим, глубоким поцелуем. Та не отпрянула, но напряглась заметно, даже глаза не закрыла — выглядели они оба откровенно нелепо. Будто даже спустя месяц с начала их интрижки ей всё ещё неловко с ним целоваться. Не на людях — просто целоваться. Дима, свечку, конечно, не держал, но ему всё время казалось, что она… Ну, Юра ей явно нравился, она заботилась о нём — всегда так было, но теперь, когда они вместе, она будто всё время совершала подвиг. И это было бы смешно, если не было бы грустно. Не Диме — ему было откровенно похрен, но по факту-то. — Э-э, ребят, — их увлекательное занятие неожиданно прервал сконфуженный Руся, закончивший обсуждать свою ерунду. — Мне, наверное, уже пора. Бабушке нужно помочь ещё… Ну вы понимаете. Дима, конечно, понимал — как и все остальные. Старая волчица, воспитывающая внука одна, держалась молодцом до последнего, но как только тот стал самостоятельным, окончил школу и нашёл стаю, стала резко сдавать. Начала заговариваться, забывать принимать лекарства и просто сильно ослабла. Любящий внучок старался облегчить её жизнь, как только мог — готовил, ходил за продуктами и лекарствами, в одиночку убирал большую квартиру. — Давай, малой, — улыбнулся ему Юра, накручивая на палец чёрную прядь длинных волос своей девушки. — Передавай бабуле привет. — И спроси, заодно, почему у неё такие большие зубы, — по-доброму усмехнулся Коля. Руся рассмеялся, вставая, легко пихнул его ладонью. — Юр, если что-то нужно будет, звони, ладно? Юра благодушно кивнул. — Пока, Русь, — Виктория тоже натянуто улыбнулась. Дима тоже кивнул мимоходом и вернулся к своему коньяку. Он нутром чувствовал — уходя, этот их светлый лучистый Русик заберёт с собой остатки лёгкости этого вечера. Так и получилось. Атмосфера накалилась почти сразу. За третьей порцией коньяка последовала четвёртая, пятая — меньше пил только Коля, который заскучал и стал копаться в смартфоне. Дима продолжал пить, не особо заинтересованно посматривая в экран, где трясла жопой очередная рэперша — танец её потешно контрастировал с тихо играющим русским роком. Пьяный Юра шептал что-то на ухо не менее пьяной Вике, тёрся носом о её щёку. Та улыбалась ему. Вымученно. Сама так и залипала на Диму периодически. Юра продолжал нежничать сперва, опять целоваться полез, а потом всё-таки засёк — и тут же заметно помрачнел. Дима только фыркнул. Господи, как будто бы что-то новое. Вика лет с шестнадцати, если не раньше, постоянно на него глазеет так, и для этого даже пяти стаканов коньяка обычно не требуется. Ему показалось вдруг, что Юре заметных трудов стоит не зарычать. Пока рядом Русик, перед которым он всегда строит из себя солидного волка, ему это всегда удаётся куда легче, теперь же он явно был на взводе. У Димы внутри уже поулеглась шальная эйфория — сменилась опьянением, теперь он и сам, если пришлось бы, мог в любой миг ответить на выпад.  Тут Юра резко встал из-за стола. — Все допили? — Э-а-а, — растерялся Коля, отвлёкшись от листания ленты, — я — да. Да и, если честно, уже устал немного. Поспать бы. — Поспим. Пошли, — твёрдо сказал Юра, доставая кошелёк. Дима нащупал свой. Они вывалились из бара на холод. Юра всё ещё выглядел так, будто в любой момент может взорваться. Виктория давно была в стельку, но казалась при этом встревоженной, а самый трезвый Коля — растерянным. — Ну… ладно, ребят, — улыбнулся он. — Увидимся скоро. Классно посидели. И поохотились, — добавил чуть тише. — Так себе, если честно, — вполне связно, но чересчур громко, выдал внезапно Юра, пуская клубы пара изо рта. Улица была пустынной, в баре они были последними — никто не курил у входа, не проходил мимо, но всё равно — так было не принято. Орать об этом. Нахуя? — Может, было бы веселее, если бы мы охотились на каких-нибудь отморозков? Преступников или просто отребье, как эти… сегодня? Да тут в округе таких полно. Он ебанулся? Дима почувствовал злость. Думал бы, дебил, хоть немного, что говорит. И чего хочет этим добиться. — Но ты же понимаешь, что это билет в один конец, Юр? — осторожно заметил Коля. — Даже ты не настолько человеконенавистник, чтобы… — Ага. Понимаю, — усмехнулся Юра. У Димы зачесались кулаки. — Но, может, так и нужно? Это наша природа. Кто сказал, что правильно так, как они придумали? Может, они свернули не туда? Ну что, у нас всегда есть шанс это исправить. — Да? — не выдержал Дима, оскалившись. Всей душой он ненавидел пустозвонный пиздёж, а то, что нёс сейчас Юра, явно было именно им. — Тогда, может, подашь нам пример? Давай, иди, загрызи кого-нибудь! Выёбываться каждый может. Юра взглянул на него неожиданно свирепо, почти с ненавистью. — Да. Ты, например, только это и можешь. Укромный тёмный тупик с мусоркой справа от бара очень быстро превратился из места для "пойдём выйдем" в площадку для драки двух крупных волков. Они схлестнулись отчаянно, не так, как когда противник — просто животное и схватка с ним — стихия, несущая по волнам. Так не должно было быть, но сейчас было. В их стае на самом деле не существовало никакого "альфы", пусть Юра и вёл себя порой так, словно он вожак, и они никогда не пытались выяснить такого открыто, поэтому стайные разборки за главенство не были у них приняты. Да и сейчас эта драка была совсем не об этом. Дима ненавидел всем сердцем пиздабольство и понты, а ещё… Просто Юра его бесил. Вот и дрался он ожесточённо, пытаясь достать по-настоящему. А Юра… Да хер его разберёт. Это походило на их драки в детстве, ещё волчатами, когда они были слишком мелкими, чтобы осознавать всю тяжесть последствий и измерять силу. Может, опьянение так действовало, может, он отразил накопившееся раздражение и ревность Юры, тем более что сам был на деле куда вспыльчивее, но дрался Дима по-настоящему. Краем затуманенного восприятия (волк — это всегда не совсем то, что сам Дима, думать — всё равно что писа́ть, слушая подкаст в наушниках) Дима заметил, что Виктория рванулась к ним, но Коля её удержал. В какой-то миг Юра вцепился в его шею, так же, как накануне он сам в олениху, лапой при этом ударив по морде — когти проехались от глаза по "щеке", и её пронзила острая боль. Блять. Когда они охотятся заодно, волчьи мысли совсем иные. Ощущения другие, вроде и состязаться хочется, но всё равно они почти одно целое, а сейчас в Диме как будто бы перевешивали зло и досада — человек. И что уж — было больно, сука. Юра победил, схватив Диму практически за шкирку — позорно и бесяче, тому никак не удавалось достать его в ответ. Они перекинулись обратно почти одновременно — сперва Юра, убедившись, что победил, потом, через мгновение, Дима — тут же вскочил, несмотря на острую боль, утёрся рукавом и отряхнулся от снега и грязи. Виктория и Коля стояли в стороне, молча потупив взгляды. Ну да. — С оленем полегче, да? — выплюнул Юра, зло улыбаясь. На нём с виду и царапины не было. Дима, бросив на них последний взгляд, развернулся и пошёл прочь. Ни минуты он больше здесь не задержится. Пошли они на хуй. Все трое. — Следующего я завалю один. Идите на хуй, — зло озвучил он собственные мысли напоследок. — О, а вот это правильно! — крикнул Юра ему в спину насмешливо. — Тебе как раз подходит. Ты всё равно не один из нас. Он не обернулся, не остановился тем более. Юра никогда не умел бить по больным местам — слишком тупой, чтобы считывать их. Он всегда бьёт без разбору — и, блять. Иногда попадает. Сука! Дима, скрывшись за поворотом, достал платок — потом загрёб чистого колючего снега с обочины, вытер лицо, как смог, на ходу. Он невольно подумал об отце, попытался представить — конечно, ничего не вышло. Какой бы была его жизнь, пойди он в него? Не будь его волчья кровь такой сильной? Мирная, заурядная жизнь, как у большинства. Папа, трезвая мать, столица с разводными мостами… Он отогнал эти мысли — к чему это? Он тот, кто он есть. Уточняющее вечно всё портящее «А кто я?» было смято и отброшено прежде, чем успело толком возникнуть. Но воспоминания всё равно накатили.

▪️ ▪ ▪

Диме восемь. Десятилетний Юра стоит рядом, угрюмо глядит исподлобья — одновременно виновато и с вызовом. За столом сидит Алексей, задумчивый и печальный, смотрит на них, чешет густую бороду, будто прикидывает, откуда подступиться. По комнате нервно расхаживает мама. Мальчики только что накрепко разругались. И Юра кое-что сказал. Дима не понял сперва и разозлился, а потом… ещё раз не понял. И испугался. «Ты мне вообще не брат, просто папа так захотел». Как это? Дима хочет узнать правду, и собирается требовать её, пока не получит.  «Лёш. Побудь пока с Юрой в зале, ладно? Я поговорю», — говорит наконец мама очень тихо, склонившись над отцом, но Диме всё равно всё слышно и он напрягается ещё больше. Становится почему-то совсем страшно, нет… тревожно, наверное. Название этому чувству он найдёт, правда, только потом, много позже. Юра, выходя из комнаты за Алексеем, бурчит: «Я просто сказал правду». Мама усаживает Диму на стул, а сама опускается на одно колено и берёт его за руку. Она ещё не начала рассказывать, а ему уже хочется плакать. Но он держится, а мама начинает историю. О том, как в юности волчица Анна совсем не хотела быть волчицей. О том, как уехала в Питер, чтобы начать новую жизнь, и там повстречала одного хорошего человека и полюбила всей душой. Как они создали семью и очень захотели ребёнка, и у них всё получилось. И что, к сожалению, им не суждено было остаться вместе. Обычно, если человек и оборотень заводят дитя — то рождается обыкновенным, без волка внутри, так и должно было случиться, и сперва всё было хорошо — а как иначе, но однажды… Она как-то раз услышала тихий скулёж, вместо привычного детского рёва, и обнаружила в колыбели волчонка, завёрнутого в кружевные одеяльца. В нём, в Диме, волк был так силён, что он впервые обратился ещё в младенчестве, что тоже бывает очень редко. Она испугалась. Папа ничего не знал о ней, ничего не знал о прошлом, с которым ей пришлось порвать. Он мог отреагировать как угодно, мог сам испугаться не на шутку и кому-то рассказать, а этого никак, никак нельзя было допустить. И Анна вернулась. Просто молча сбежала, только чтобы Дима был в безопасности, чтобы он рос среди своих. «Я не хотела рассказывать тебе слишком рано, сынок. Не хотела, чтобы ты думал, что в чём-то виноват, потому что виновата здесь только я. Только я, никто больше. Я не должна была быть такой ветреной. Прости. Тебе нечего стыдиться». Она говорит ещё что-то. О том, что с тем, "настоящим" папой они ещё встретятся, когда Дима станет постарше, а папа будет готов. Рассказывает, как Лёша заботился о ней, как обо всех младших волках ещё в детстве, как принял их с Димой, когда они вернулись, как родных. Полюбил Диму, как сына, как своего — Юру. Мама плачет, и у Димы в горле болезненно давящий комок, но он держится. Или нет. «У тебя есть семья, Димочка. Да, брат и отец по крови тебе не родные, но они — твоя стая. Наша стая. И мы должны держаться друг друга». В эту ночь Дима впервые сбегает из дома. Алексей с мужиками находят его, грязного и взъерошенного, на рассвете, в лисьей норе. Он впервые поохотился. Чувства странные — с одной стороны, пока он был волком, хотелось остаться в этом моменте, несущимся на четырёх лапах, не чувствуя ничего, кроме зова, не слыша ничего, кроме ветра в ушах, а с другой, он всё никак не мог перестать думать об отце. До сих пор не может. Мать кажется предательницей, всё, что он знал, обернулось враньём, пылью.

▪️ ▪ ▪

Да. Тогда это стало ударом. Не будь он совсем пиздюком, раскусил бы мать и раньше, конечно — они с Лёшей никогда не обнимались даже, с Юрой она общалась слишком осторожно, не так, как вела себя с сыном. Даже если бы можно было всё спихнуть на додумку о том, что они с Димой от разных матерей, тут даже чисто математически не сошлось бы — мама Юры была жива, когда родился Дима, умерла только спустя пару месяцев после его рождения. В Алексее пришлось бы тогда разглядеть уёбище, изменяющее больной жене, но у Димы бы при всём желании не получилось. Зато Юра, посвящённый во всю эту тайну слишком рано (ну конечно, неожиданный братик появился, когда он уже что-то соображал и точно запомнил, что Анна ему никакая не мама), тогда держался хорошо. Ссорился и мирился с ним как брат, и как брат соревновался. Мать в тот день, конечно, соврала, что они с отцом когда-нибудь встретятся, пыталась сберечь его хоть как-то — мол, сам поймёт с годами. В тот день она пыталась ему внушить мысль о стае, но ему ли? Скорее себе. А теперь спасается в бутылке — от своих сожалений о непрожитой жизни и от стаи, частью которой никогда не хотела быть, заодно. Диме повезло, что ему всегда хватало мозгов не начать себя и впрямь винить за то, что от него не зависело. Одно дело в щенячестве намеренно со всей дури тяпнуть Юрика за хвост, так, что приходится потом компрессы три дня прикладывать, другое — родиться волчонком и испортить тем самым жизнь матери. Этого он не выбирал. Как и стаю. Не выбирал. С этой мыслью он бессмысленно пнул какой-то камень, попавший под ногу. Нога где-то на ляжке почему-то отдалась болью. Неужто и за неё гадёныш успел цапнуть? Впрочем, куда больше болело лицо. Дима, встав под фонарём, достал телефон и включил фронталку. Да… Красавец. Следы когтей на щеке, небольшая рваная рана от зубов — ему стало смешно. Единственное, что может пробить плотную шкуру волка-оборотня — это волчьи же когти и зубы. Будто они созданы друг друга трепать. Ему бы сейчас перекинуться и волком походить — так быстрее бы зажило, но да ладно. Сперва дойдёт до дома, а там будет видно. Да похуй. На всё. Но почему-то захотелось мрачно ёбнуть по чему-нибудь кулаком. Спрятав телефон, он двинулся дальше. Дима узнал этот голос сразу. Не сразу разобрал, что он там гундосит, но узнал. А дойдя до арки, куда едва падал фонарный свет, почувствовал запах спиртного — сильнее, чем собственный. За запахом алкашки — другой известный ему запах. Конкретных людей. Один из знакомых уже гопников — самый мелкий, просто стоял рядом, другие два — в том числе тот, с которым Дима успел уже сегодня поболтать, нависали над каким-то парнем, срывая с его плеча сумку, из которой высыпались книжки. Дима усмехнулся. Что ж, он хотел ёбнуть — и такая возможность предоставилась очень быстро. Сейчас по кому-нибудь как раз ёбнет, и, может, это даже будет приятно. Парни явно были с головой увлечены, но тот, что стоял подальше, заметил его и стал дёргать за куртку самого громкого. Тот обернулся. — Издеваетесь? — ласково поинтересовался Дима. — Какого хуя вы сегодня везде? — У мамы своей спроси, — попытался вернуть ему недавнюю остроту громкий, но голос его дрожал. Он боялся. Хотя их было трое, а Дима один, он всё ещё чувствовал и трясся как овечий хвост. Дима подошёл очень быстро, вряд ли кто-то из них при всём желании смог бы сориентироваться, и вновь взял "главаря" за ворот, теперь уже пуховика. — Спрошу. Сделай мне одолжение, только. Съебись. Опять, — Дима услышал в своём голосе рычание и позабавился. На деле это быдло всё ещё не так уж злило его. Но отыграться… Почему бы и нет? Гоп попробовал его ударить. Даже достал, но Дима этого не ощутил. Он подсёк его, развернул к себе спиной и дал смачного подсрачника. Дебил встал и обернулся, посмотрел на него как-то даже обиженно, а Дима в ответ траурно улыбнулся, глупо торжествуя. Никто из троих не попытался вновь напасть — осыпав его матом напоследок, они смотались. Потерпевший, который всё это время тихо стоял в стороне, вышел на свет и опасливо спросил: — Вам… Может, скорую вызвать? Дима посмотрел на него. Выглядел парень оторопело и испуганно. Вообще, он был смешной. В чёрной шапке, едва прикрывающей уши, в клетчатом шарфе. Глазастый. И носатый. Занятный такой на вид. Чуть повыше Димы. Не похож на местного, почему-то подумалось сразу. Он пристально смотрел ясными глазами Диме в лицо, настороженный, и жевал губы. Поняв, о чём он вообще говорит, Дима провёл по щеке, где всё ещё саднили раны от волчьей драки. — Не… Это уже было. Всё нормально. Заметив в снегу разбросанные уёбками книги и тетради, Дима зачем-то нагнулся и принялся собирать их, не особенно разглядывая — всё равно темно. Новый знакомый, словно придя в себя, присел и стал помогать ему, неловко то и дело попадая своими пальцами в чёрных перчатках под его. Почему-то это тоже казалось смешным. Когда они справились, Дима протянул стопку парню, а тот улыбнулся неловко и пробормотал: — Спасибо. За это, — он кивнул на книги. — И за… Так и не договорил. Видимо, сам не понял особо до сих пор, что это было. Дима вместо ответа полюбопытствовал: — Какой курс? — парень, скорее всего, учится в единственном местном колледже. Ну, явно не школьник ведь. Тот вдруг выпрямил спину и с каким-то, как показалось Диме, горделивым спокойствием (он даже нос задрал), ответил: — К счастью, все курсы давно позади. Я учитель. В школе. Диме стало… странно. Резко припомнились, нахлынули практически, школьные годы, и учителя — терпеливые и добрые, дотошные, мелочные и мерзкие — разные. И почему-то он почувствовал себя так, будто у доски стоит. А ещё почему-то показалось, что вот этот конкретный учитель — вот он точно из нормальных. — Понятно, — ответил Дима смущённо. — Давай провожу? Мало ли где они засели. Или ещё кто. Учитель согласился. Учитель оказался Мироном, после Диминого весёлого уточнения (педагог всё-таки!) — Мироном Яновичем и преподавателем русского и литры. Дима и сам представился, без отчества, правда, стал зачем-то спрашивать Мирона Яновича о том о сём. Словно пытался его отвлечь от стрёмных событий, а, может, себя самого. Мирон держался сперва напряжённо, шёл, нахохлившись, сунув руки в карманы и шумно дыша в шарф, который натянул едва не по глаза. Его можно было понять — по-любому он редко переживал такие потрясения — вряд ли даже дрался хоть раз в жизни — меньше всего он походил на задиру, даже оставившего повадки в прошлом, скорее на ботана. Но по дороге к остановке — оказалось, ему нужно на автобус — как-то… оттаял, что ли, снова выпрямился, разговорился. Рассказал, что сам из Питера, что приехал в конце лета по направлению, и вот, теперь учит детишек здесь. Меньше полугода, выходит, как в их мухосранске. — И как тебе? — усмехнулся Дима. — После Питера и к нам, в тайгу? Не тяжело? Мирон пожал плечами. — Жить… нормально. Привыкаю. А работать нравится. — Реально? — удивился Дима. — Я слышал, у нас с системой образования такая жопа, что хоть вешайся. Ни зарплаты, ни условий. И отношение говно со всех сторон. А тебе вот прям… нравится? — Ага, — кивнул Мирон, бросая на него быстрый взгляд светлых глаз искоса. Из-под шарфа вырвался пар. Он вдруг напомнил Диме маленького укутанного дракона. — Я люблю свою работу. Мне просто кажется это… важным? Чтобы знания были доступны всем. Не поверхностные, на отъебись, — на этом слове Диме снова стало уморительно, будто это его учитель на уроке сказал грубое слово. — Как у нас принято. Типа, вот вам план, обычно дерьмовый, кстати, — учите. А нормальные. И не важно, живут дети в СПб, в Москве или в "мухосранске" — у всех должен быть шанс. Чтобы пойти дальше, если захочется. Он говорил так искренне и увлечённо, что Дима невольно его почти зауважал сразу. Слушать Мирона было интересно. А ещё он как-то чудно, немного забавно то тянул, то проглатывал гласные, Дима раньше такого не слышал. Почему-то хотелось говорить дальше, расспросить его больше, чтобы он ещё вот так от души что-нибудь выдал, но, к сожалению, впереди уже вырисовывалась дряхлая остановка. Когда они подошли, Мирон повернулся к нему, погладив утрамбованный снег одной ногой, словно пританцевав, правой рукой поправил ремень сумки, которую Диме удалось сегодня для него сохранить. — Так… Ты сейчас куда? — спросил он как бы между делом. — К отцу, — не раздумывая ответил Дима. — Поедешь? — Мирон кивнул на дорогу, откуда должен был вскоре показаться автобус. — Нет, — Дима махнул рукой. — Дойду. Тут недалеко. Они замолчали, а потом Дима, немного подумав, добавил небрежно: — Слушай, Мирон Янович, запишешь цифры? А как будешь дома — маякни, что тебя по пути не ограбили и не убили. Или не маяк… ай. Как хочешь. Но номер всё равно запиши. И Мирон записал. За шарфом Дима не видел его губ, но по глазам показалось, что он улыбается. Дима ушёл, только когда Мирон нырнул в тепло автобуса, бегло и как-то смятенно попрощавшись. И на душе Димы отчего-то было гораздо светлее, чем час назад. Просто он давно не общался с людьми. С нормальными так точно. А сегодня довелось.

▪️ ▪ ▪

Алексей смотрел на него обеспокоено. И, без сомнений, осуждающе. В руках у него была маленькая ложечка, которой он мешал чай. Без сахара. Дима, пусть неохотно, но изложил ему версию сегодняшних событий. Не мог не рассказать, да и ебальник разукрашенный же не скроешь. Отец долго молчал. А когда наконец заговорил, выдал совсем не то, что Дима ожидал услышать. — Ты же знаешь, Дим. Я вам много раз говорил. Чтобы унять жажду охоты, не нужно ходить в лес так часто. Юра тоже знает. Но Юра — это Юра. Он, похоже, всё время пытается растормошить своего волка. Тебе с этого что? Зачем потакаешь? Дима дёрнул плечом, ему не особо хотелось говорить на эту тему. Он и не знал ответа, если быть честным. Наверное, за столько лет бок о бок с Юрой он просто привык всегда охотиться в компании. — Какая теперь разница? Я буду один. А Юра пусть делает что и когда хочет. Мне всё равно, если честно. Я к тебе, вообще-то, с просьбой. Он достал из кармана приготовленные ещё у двери деньги. Она принимает только наличные. — Передашь? Отец взял купюры, тут же посуровев ещё больше. — Передам, конечно, если нужно. Но ты не хочешь… лично отдать? Она будет благодарна. — Нет, — покачал головой Дима, зло усмехнувшись, сглотнув горькую слюну. — Не хочу видеть её лишний раз. Достаточно того, что я помогаю. Только проследи, чтобы не пропила. Ладно? Он посидел ещё немного молча, чувствуя неясное давление, а потом плюнул. Не стал допивать свой чай, громко сдвинул стул и застегнул куртку. Уже в дверях он услышал за спиной голос Алексея, стоящего в конце коридора: — Это твой выбор, сын. Как жить. Общаться ли с матерью, возвращаться ли к Юре с его развлечениями. Делай, как считаешь нужным. Прошу только — держись своей стаи. Дима, натягивающий первый сапог, резко обернулся, так и встал в одном. — Это какой же? Тебя, что ли, только? Её? Вместе на бутылку будем охотиться? Или этих дебилов? — в одну секунду он напялил второй сапог и затянул шнурки. — Как-то не хочется. Ладно. Пока. Он захлопнул за собой дверь. До того, во время морозной прогулки, то, что он всё ещё пьян, практически не чувствовалось, а в тепле, у Алексея, как-то разморило, развертолётило — особенно когда он вновь оказался на холоде. Лишь бы обойтись без похмелья завтра. До дома Дима дошёл быстро. Там, в маленькой захламлённой квартире на четвёртом этаже, его ждала единственная настоящая стая. Кнут встречал у двери, возбуждённый и радостный, вилял хвостом и прыгал на ноги, пытаясь лизнуть хоть что-нибудь — Дима подставил под горячий язык руку. Посмеялся, потрепал пёсу за мягкие уши. Скинув верхнее, он каким-то чудом дошёл до кровати, взял телефон, одной рукой обнимая запрыгнувшего к нему Кнута. На экране светилась плашка из телеги — сообщение, пришедшее несколько минут назад. «Я добрался. Меня не ограбили и не убили. Ещё раз спасибо. Мирон.» Дима сам не смог бы себе объяснить, почему так широко улыбался, прежде чем отключиться, уронив телефон на грудь.