С волками жить

Утром — ясным, солнечным впервые за долгое время — возле холмика, под которым покоился отец, был возведён второй. Оборотни постепенно расходились, и вскоре в лесу остались лишь четверо. Мирон тоже ушёл, совсем недавно, напоследок пожав уверенно протянутую Юрой руку. Он был мрачен и бледен, под глазами его залегли тёмные круги. Он не спал всю эту ночь — оставался рядом с Димой, подставлял плечо, не просто позволяя выговориться и выплакаться — настаивая на этом. Жаль, что он не успел познакомиться с Викой. Сейчас Диме казалось, что они друг другу обязательно бы понравились. Но измождён Мирон был не только из-за бессонной ночи. Вчера он убил человека, и это неминуемо оставит на нём отпечаток на всю жизнь — Дима, хоть человеком и не был, по себе знал, каково это. Волк всё ещё бушевал у него внутри, но будто бы уставал, мирился с ним постепенно, и всё понемногу уравновешивалось, возвращаясь к былому. Дима смотрел на могилу Вики и невольно гадал: она и впрямь не знала, кем хочет быть? Что хочет сохранить в себе? Ей ведь было что беречь. Она была (из-за того, что Диме приходилось думать о ней так, в прошедшем времени, ему становилось страшно холодно и тоскливо) особенной, и ему так хотелось надеяться, что осознавала это — хотя бы немного. Должна была. Для многих волков сейчас Вика — герой, пожертвовавший собой ради того, чтобы они были в безопасности. Дима не знал, как к этому относиться. Ему такое понимание ситуации казалось пошлым и поверхностным — стоило вспомнить ту кровавую баню, как к горлу подступала тошнота. Это было омерзительно. Всё, что произошло в том сарае… Этого вообще не должно было происходить. И оно нескоро останется позади. Коля с Русиком уходили последними. У Коли был убитый вид, и Дима, конечно, понимал почему — ему никто не был так близок, как Вика. Серьёзный и хмурый Руслан выглядел так, будто за одну ночь успел повзрослеть, возмужать. На прощание он решился обнять растерявшегося Юру. Дима услышал, как Руся вполголоса произнёс: «спасибо». Юра явно смутился, обнимая его в ответ. Дима и Юра остались вдвоём. — Я не знаю, что тебе сказать, — досадливо признался последний, бросив на Диму взгляд искоса. — Как поблагодарить. Как извиниться. Я ошибался в Мироне. Тебе гадостей наговорил. В общем… Спасибо тебе. За всё. И прости меня, если сможешь. Юре всегда непросто давались разговоры по душам. Диме, пожалуй, ещё труднее. Его вообще поражало то, какой его брат, на самом-то деле, сильный — лишился отца, затем, почти сразу после, любимой девушки, но всё ещё держался. Дима хотел быть тем, кто поможет ему держаться и дальше. — Да мы с тобой оба срали друг друга, — ответил он, тепло и насмешливо. — Ты отстаивал то, во что верил. Я тоже. Главное, что сейчас всё иначе. Видела бы Вика их, так странно помирившихся идиотов, сейчас — посмеялась бы. Дима вдруг подумал, что непростительно редко становился причиной её улыбки — часто был груб и небрежен. Так хотелось изменить это, но, мать твою, было поздно. Так хотелось бы уговорить с ним не ехать-таки в тот вечер… хотя она не была бы с собой, если бы поддалась. Дима перевёл взгляд с могилы Вики на могилу Алексея и подумал ещё о том, что, наверное, живые всегда так или иначе винят себя перед теми, кого с ними больше нет — лопатят память, думая о том, что могли бы сказать по-другому, как повести себя так, чтобы не задеть и не подвести даже в самых мелочах. Эта вина, должно быть, снимается с плеч живых лишь тогда, когда они сами покидают этот мир. И это грустно. И это точно не то, чего хотела бы от них Вика. — Я всё думаю, что я мог изменить… — вдруг сказал Юра, словно прочитал его мысли. — Не вздумай только себя в дерьме топить. Ты делал всё, что было в твоих силах, и даже больше — для стаи, для волков города. Руся не просто так поблагодарил тебя. Ты отличный вожак, — Дима положил руку на плечо брата. Тот, моргнув пару раз, будто в смятении, тоже посмотрел на могилу отца, а затем, нахмурившись, опустился на карточки, убрал снег, кивнул на мячик, примёрзший к земле, чуть вкопанный в неё. — Что это? — Ты не помнишь уже? Слюнявил его как бульдог. Юра тут же выпрямился и, посмотрев на него изумлённо, вдруг сам обнял Диму. — Помню, — тихо отозвался он. — Это ты его слюнявил. Они стояли так ещё долго, в окружении спящих деревьев.

▪️ ▪ ▪

Благодаря стараниям отца Коли, забивательскому отношению со стороны властей, да и просто потому что улики наводили на такую версию, полиция быстро пришла к простому заключению: какие-то типы собрались в сарае на даче доверчивого старенького учителя, чтобы организовывать там волчьи бои, отловили некоторых особей в лесу, но не уследили за ними, запихнув в собачью клетку, и закономерно огребли, оказавшись погрызенными — а оставшиеся ещё и перестреляли друг друга в попытке отбиться от голодных озлобленных зверей. Звучало абсурдно, но это было на руку, а точнее, на лапу, многим. Если остались в той компашке ещё недобитые охотники, то они, скорее всего, уехали. Безнаказанным и как бы не при делах остался этот ёбаный Виктор — упал с платформы, отбил голову и, потеряв остатки мозгов, не смог ничего вспомнить, лёжа в больнице. Признал только сына, который как раз приехал и в итоге забрал его с собой, в Питер, чтобы ухаживать было удобнее. Дима до опизденения ненавидел этого старика. И, конечно, хотел отомстить. Мирон настаивал на том, что тот своё уже получил. Может, оно и к лучшему, может — нет, но Мирон заботился о нём, а Дима прислушивался к его мнению. Один раз не прислушался — послал, а он с ружьём прибежал — опасный мужик. Ну и охуенный, чё уж. А вскоре нагрянул их первый Новый год. Первый Новый год, проведённый с Мироном — одновременно тёплый и грустный. Первый Новый год без отца. Без Вики. Дима посмотрел на ёлку, которую они наряжали с Алексеем — сейчас об этом вспоминать было и больно, и согревающе. Юра и Коля сидели за накрытым столом рядом, смеялись над чем-то, хоть и выглядели усталыми. Но держались они хорошо — как люди, любящие Вику по-особенному, хоть и каждый в своём смысле, по-разному, они очень поддерживали друг друга сейчас. В какой-то момент Дима заметил, что Русик исподтишка подкармливает Кнута, крутящегося под столом. Тут же всполошился:   — Э, Рус! Нельзя его со стола. Русик заизвинялся, заоправдывался — мол, Кнут избивает его хвостом за еду. А Мирон рассмеялся — понятно, ему-то такая ситуация хорошо была знакома. Дима видел, как на Мирона смотрела мама — чуть ли не за руку его брала, обращаясь к нему, сияла. А у Димы сердце сжималось от нежности, но вида он не подавал — смущённо усмехался только. Конечно, он был рад. Украдкой он в какой-то момент опустил руку под стол и сам, вроде как невзначай, взял в свою ладонь Мирона. Тут же в этот замок из пальцев холодным носом тыкнулся Кнут. Наверное, потерпев неудачу с Русиком, он подумал, что папа всё-таки его чем-нибудь угостит.

*****

Прежде чем опуститься на кровать, Мирон задержался в паре шагов от неё, разглядывая фотографию в рамке. Одну из нескольких фотографий, ту, с которой на него смотрела компания: сурово прищурившийся в объектив, но всё же улыбающийся Юра, Коля, которому на лицо налетела от ветра чёлка, Руслан в смешной шапке-ушанке и темноволосая девушка, с которой он, к сожалению, так и не познакомился. Вика. Она смеялась, опустив взгляд и приобнимая Колю за плечи. Живая, какой ей положено быть. Иногда нет-нет да прокрадывалась мысль — успей он ворваться в сарай секундой раньше, возможно… В какой-то момент она вырвалась — эта болезненно скребущаяся внутри мысль, но Дима прожёг Мирона раненым беззащитным взглядом, взял за затылок, притянул к себе, утыкаясь лбом в лоб, и ответил хрипло: «Чтобы я больше не слышал такой хуйни. Ты тогда нас выручил. Вика бы оценила это». Застрелить человека в лицо из ружья, навидаться такого, что сна лишит на ближайшее время уж точно, а после щедро задарит кошмарами, чтобы один ярче и реальнее другого… Всё, всё это стоило того, чтобы Дима остался жив — и остался собой, не утратив возможность быть рядом с теми, кто ему дорог. К слову, о… людях, дорогих Диме. Недавно Мирон устроил ему сюрприз — довольно аляповатый во всём, что касалось воплощения, безумный, зато удачный — и это главное. Это случилось три дня назад — Анна, мама Димы, обессиленно ахнула и расплакалась, Кнут вертелся, обнюхивая незнакомые ему ботинки, а сам Дима замер в нерешительности, прежде чем сделать шаг навстречу отцу и заключить его в объятия. Сам отец, Фёдор, невысокий, седой, смущённый и поразительно милый человек, потрясённый встречей не меньше, был рад тому, чем всё обернулось. Рад был приехать в чужой город и наконец узнать, что Анна и Дима, которого он, что было забавно, называл Митей, живы и здоровы. Он был рад и тогда, когда понял, что незнакомец из интернета, некий Мирон Фёдоров, не врёт — убеждать пришлось, помимо невероятных рассказов, фотографиями из семейного альбома, сделанными тайком, пока Дима не видит. Поражён, правда, до глубины души — тут Мирон его не винил, так как сам чуть было сигарету не проглотил, сознавая, что его парень оборотень. Фёдор не остался с Анной и сыном насовсем, хотя и решил оставаться на связи — он много лет как жил своей жизнью, и все это понимали. Дима и Анна согласились с Мироном в том, что он имел право знать правдивую историю того, что коснулось его жизни так глубоко и болезненно. Когда правда раскрылась, им самим стало легче. Мирон же был убеждён в том, что, несмотря на недавние ужасающие события, а во многом и вопреки им, в противовес, рисковать, открываясь людям, всё-таки стоит — в том случае, если они что-то значат для оборотня. Так, как Дима рискнул, открывшись ему как-то вечером. Вроде, пиздец, но бесценный. Мирон с кровати наблюдал за Димой, изучающим учебники по русскому языку, предназначенные для школьников разных возрастов, но никак не для любопытных волколаков. Хотя как посмотреть. — Склонение существительного в дательном падеже… — отчеканил он крайне задумчиво, с показным спокойствием — тут же принялся весело, хитренько так посматривать, словно пытаясь убедиться, что Мирон понял шутку. — Это ты о себе, что ли? — поинтересовался в ответ Мирон Янович, изображая будничный тон. Дима же, рассерженно зашипев сквозь зубы (кто так сердится, правда, непонятно — улыбка от уха до уха), накинулся на него, чтобы в отместку как следует повалять по кровати. Возились, смеясь, с минуту, прежде чем Дима чуть отстранился, нависнув сверху. Глаза его, ласковые и серьёзные, сияли, он хмурился, будто на что-то решался. Затем решился. Заговорил. — Не знаю, как благодарить тебя, Мирон. За то, что не побоялся начать со мной что-то. За то, что не ушёл, когда я начал сходить с ума — имел полное право, — он опустил ладонь Мирону на лицо, большим пальцем очертив скулу. Коснулся ресниц, вынуждая прикрыть глаза, осторожно, словно остерегаясь сделать что-то не так, хотя всё делал идеально. Как всегда. — За всё, что ты для меня делаешь. Чем я заслужил тебя такого?.. Риторический, стало быть, вопрос, но Мирон усмехнулся, перехватив руку Димы и крепко переплетая его пальцы со своими. Легко и уверенно уложил на лопатки, поцеловал в горячую щёку, распаляясь от нетерпения. Дима задал вопрос, на который Мирон только рад был ответить. Обстоятельно и доходчиво, не спеша. Ночи точно должно хватить.