До самого утра

      Это привычный для Дина дешёвый мотель, весь в солнечно-жёлтых и болезненно-зелёных тонах, сколотая краска отслаивается под окнами, линолеум на кухне тусклый, потрескавшийся и скрюченный в местах, где загнулся от частых встреч с входной дверью. Занавески сдвинуты и пропускают внутрь тонкую полоску лунного света и злобное сияние вывески «Свободные номера». Всё пропахло ворсистым ковром и старым сигаретным дымом, точно так же, как и во всех тех мотелях, которые он делит с Сэмом уже многие годы, как и во всех тех местах, где он проливает кровь, пьёт и спит, где Кас является к нему безо всякого предупреждения, сопровождаемый только осторожным трепетом невидимых крыльев и мурашками на затылке Дина.       Тот Кас был странным, бесстрашным и почти непобедимым; даже в самом своём человеческом состоянии, даже когда его мозг был извращён галлюцинациями Сэма, в нём всё ещё было что-то слегка потустороннее, что-то неуловимое, но явно иное, та его часть, которая горела слишком ярко, которая казалась слишком острой по краям, тот приглушённый гул силы и гнева.       Этот Кас выглядит уставшим и больным, от него пахнет потом; он дрожит и задыхается, под глазами тяжёлые тени, челюсти сжаты. Дин целует их резкую линию, губы скользят по щетинистой коже, опускаются по шее вниз, к впадинке на его горле. Кас стонет Дину в волосы, отчаянно и низко, и от этого звука Дину хочется прикусить кожу и оставить след, который к утру вспыхнет пурпурно-красным и будет раздражать, выглядывая из-под воротника дурацкого синего жилета Каса.       Он целует Каса в щеку и в подбородок, в уголок рта и в изгиб челюсти, в тёмные волосы, влажно вьющиеся у виска, и в мягкую кожу, скрытую за ухом. Он приподнимает лицо Каса кончиками пальцев и целует его, медленно скользя губами и языком, проводит рукой по бокам, его большой палец прослеживает линию рёбер, ладонь задерживается на татуировке, надавливает на неё, спускаясь ниже к бедру. Их ноги переплетены, ступни запутались в шершавом покрывале из синели. Кас снова стонет и притягивает Дина ближе; его здоровая рука вцепляется в руку Дина, а другая, раненая, соскальзывает вниз и ложится ему на поясницу. Дин ощущает тёплое давление пальцев и хлопковую шершавость повязки Каса.       С этим было достаточно легко справиться — виски и зубная нить, затем ещё виски и марля — и Дин был почти благодарен за отвлечение, за привычную рутину, за причину не вникать во всё остальное — в напряжённое молчание во время поездки от Норы, в тихий рубленый тон голоса Каса, когда он объяснял, что бездомный, что спит в задней комнате заправочной станции. Он едва вздрагивал, когда Дин зашивал его рану, лишь краснел, закусывал губу и ругался себе под нос, неуклюже, как будто не умел, как будто нахватался этого у клиентов, которые пролили кофе или заперли ключи в машине.       Вина, переполняющая грудь Дина, наконец, проступает, словно свежая кровь из пулевого ранения, поднимается, пока он не начинает чувствовать её вкус у себя в горле. Целовать Каса легко, намного легче, чем выдержать все те секреты, которые Дин должен хранить, чем все те извинения, которые он не может произнести, чем все те разговоры, которые он не знает, с чего начать.       Кровать скрипит, когда Кас выгибается под ним, дребезжит о стену, когда Кас обвивает ногу Дина своей и приподнимает бёдра, его горячее лицо прячется в изгибе шеи Дина, его рот касается кожи Дина, открытый и влажный. Дин наклоняется, просовывая руку под тело Каса, притягивает его ближе; другой рукой обхватывает его член, поглаживая медленно и легко, в одном ритме с вращением своих бёдер, его собственный напряжённый член упирается в бедро Каса. Жар уже закручивается в его животе, готовый взорваться, резко вспыхивает и искрится с каждым звуком, исходящим от Каса. Дин утыкается носом в подбородок Каса, ловит губами уголок его рта, целует, пока они оба не начинают задыхаться, пока Кас не впивается ногтями в его руку.       — Дин, — говорит Кас, его глаза слишком большие, слишком голубые. Слишком человеческие. — Дин, я… Я…       — Да, давай, — Дин перекатывает их так, чтобы Кас оказался сверху, чтобы Кас мог сесть и трахнуть его кулак. — Сделай это. Я хочу тебя видеть.       Кас судорожно вздыхает и начинает двигаться, сначала медленно, затем быстрее, его бёдра напрягаются в судорожном ритме, рука обхватывает плечи Дина, пальцы стискиваются на старых простынях. Он наклоняется и прижимается лбом к Дину; тёмный румянец растекается по его челюсти, поднимаясь по щекам. Дин сжимает руку на члене Каса, скручивает запястье, гладя по всей длине и потирая большим пальцем головку, и Кас кончает с низким красивым звуком, от которого что-то горит под кожей Дина. Он обнимает Каса за талию, притягивает к себе, когда тот падает, обрушиваясь на него сверху. Кас бормочет его имя и целует в шею, и Дин кончает в свою ладонь, мокрую от спермы Каса, удивляясь, как он собирался идти домой завтра, как он собирался уехать и оставить Каса позади.       Вывеска «Свободные номера» снова вспыхивает, раскрашивая спину Каса тусклыми красными пятнами, и Дин преследует их пальцами, ловит между лопаток Каса, и на его боку, и на изгибе спины, и ещё — чуть повыше бедра.       — Когда тебе на работу? — спрашивает Дин, потому что тишина чувствуется как ещё один его провал. Кажется, что в глухом гудении кондиционера слышны голоса: Эфраим, небрежно обсуждающий глубину боли Каса; Кас, отвечающий Эфраиму, что хочет жить.       — В шесть.       Часы показывают час двадцать пять; Дин вздыхает и целует Каса в висок.       — Тебе нужно поспать.       — Нет.       — Почему нет?       Кас проводит большим пальцем по соску Дина и улыбается, когда Дин проглатывает стон:       — Ты уезжаешь утром?       — Кас, — произносит Дин, глядя в потолок. Чувство вины снова клинит его горло, солёное, кислое и такое густое, что он тонет. — Это не то, что я…       — Да или нет.       — Я, ммм, — Дин прочищает горло. — Да.       — Тогда я лучше не буду спать.       Он раздвигает коленом бёдра Дина и наклоняется к нему для поцелуя.