В мае или никогда

До полного закрытия общего мира оставалось семь минут и тридцать пять секунд. Никто не планирует превращаться в персонализированное оружие, кастомизированный яд для человека, которого ощущает частью себя, чьи интонации голоса получается разложить веером реакций, чьё тепло имеет вкус, кто заставляет твоё сердце смеяться, кто держал в своих руках твои руки, когда ты не мог их отогреть. Но ртутные термометры взлетают серебристой стрелой в разном темпе, свежие рубцы воспаляются от объятий с кем-то, чьи раны в том же месте всё ещё кровоточат, заткнутые за пазуху слова заостряются в копья, даже если после произвести ряд хирургических операций, пациент будет в сознании, но не жизнеспособен, а когда умираешь множество раз в телах разных отношений, знаешь, что за нота прозвучит следующей, знаешь эту мелодию наизусть. И по врачебной традиции предлагаешь выпить стакан шампанского, чтобы не мучить коллегу, чтобы он понял: ты знаешь, что твой диагноз смертелен. Вы оба это знаете. И вместо того, чтобы доиграть этот куплет с припевом и проигрышем, вы отступаете, потому что любите друг друга, потому что уважаете друг друга, потому что вы готовы оставить себя призрачных стоять друг против друга в воспоминаниях на всю жизнь вместо того, чтобы с кровью и болью выцарапать совместные фотографии по середине кровоточащей раны. Не взрывать мир, который вы создали с такой нежностью друг к другу, а просто положить ключи под коврик у двери и уйти, не оглядываясь. На кой оглядываться на полароидный снимок, приколотый к сердцу. Общий созданный мир был прекрасен до боли и знаком до переулка, до узоров на обоях. Пока они, творцы, находились здесь, их тела умирали там, по своим городам, по своим квартирам, скорчившись в позе эмбриона, покрываясь свежими синяками и царапинами, и это не должно было так дальше продолжаться. Семи минут никогда не хватило бы, чтобы договорить всё, что хотелось. Чтобы доделать то, что хотелось. Возможно, не хватило бы и жизни, а то и нескольких — у них всегда было так много общих слов и дел, так много интереса друг к другу, живого и неугасающего, магнитного притяжения к стене, медленно обрастающей битым стеклом. Они стояли на крыше, плечо к плечу, и смотрели на город, полный вьющихся облаков, ярких мелких звёздочек реклам, полный знакомых звуков, знакомых персонажей, знакомых табличек улиц, звучащих, как поэма или зашифрованная загадка. Это было их дитя, недорисованное, недовыписанное, живое, но у которого не будет право на рост. Сирота и калека, бесконечно красивый гений, которого замкнут в замороженном пространстве и оставлен проживать одну и ту же секунду снова и снова. Гнева не было. Не было обид. Как перед ликом смерти исчезает от страха вся ярость, так и здесь остались лишь боль и нежность, перемешанные, как мята с кофейным льдом. Пальцы переплелись, такое знакомое прикосновение. Они повернулись и прижались друг к другу — не эротично, а с ласковым теплом, которое случается только между очень близкими друг к другу душевно родственниками. Хрупкость, шелковистая сладость с солёной субтильностью, острая жажда вбить это тепло татуировкой в самую сердцевину себя напоследок, бархатная чувствительность соприкасающейся на ладонях и самых кончиках пальцев заветренной кожи. Всё становится таким вечным, когда точно знаешь, что это, скорее всего, в последний раз. «Мы обещали выпить кофе напоследок. По-настоящему», — хотела сказать она и не сказала. Она знала, что всё штрафное время записывается в будущую боль, и не была готова платить такую кровавую цену из его кошелька, им и так предстояли сольные выступления в виде русалочки с новыми ногами, ранящимися о каждое общее напоминание о плотно соприкасающихся мирах. Когда-нибудь потом, подумала она. В мае. В мае, когда будут цвести ландыши. Май или никогда — отличный план, если подумать, в их духе. Три минуты. Они посмотрели друг на друга, да так и замерли, улыбаясь. Тонкое наслаждение, как слизнуть последний мазок лимонного джема с острого ножа. Может быть, они уже не успели, и всё это превратится в воспоминаниях в гангрену, и человек напротив станет злобно усмехаться, а его действия — искажаться, но она почему-то знала, что этого не случится. Они слишком доверяли друг другу для того, чтобы стать не-друзьями. Они могли стать только друзьями-на-паузе. А враги бы из них и вовсе получились паршивые. — С Новым годом. — С Новым годом. Она не вскрикнула «Нет». Не зарыдала. Не вцепилась в него, не рухнула на колени. Стояла и улыбалась до последнего, пока мир не поблёк. И только оказавшись у себя на кухне, свернулась в комок, доползла до самого тёмного угла, сплюнула кровь и замерла в чём-то хуже, чем рыдания: в застывшем времени. Они знали телефоны друг друга, но уважали попытки друг друга выбраться на свои дороги. Боль была почти невыносимой, подпитываемой миллиардами мелькающих в уме отсылок на тексты и фильмы, цитаты, поэтические строки — слова, но дело было не в боли, а в невозможности выбраться из неё. И сама мысль, что боль была осознанным выбором, не придавала сил. Хотелось прервать эксперимент и протянуть руку, просто протянуть руку — что, если один-единственный раз всё сработает так, как нужно, несмотря на то, что всё было не так, как нужно? Что, если это не обычная арифметика, а арифметика искажённого поля, и не 1+1=-2:0, а 1+1=1ое целое? — Мы справимся, слышишь? Справимся, — говорила она не себе, сидя в чёрном углу. И заставляла себя встать и пройти пару шагов, чтобы заварить чай и растопить ночной лёд отсутствия движения сладким горячим чаем. И добавляла. — Ты справишься, ты сможешь. Мир превратился в хаотичное место из спрессованных часов в тёмном углу и бесконечного потока ассоциаций. Мозг сбоил, искрил, переставал работать и вдруг разгонялся, то полностью замерзал, то температурно взлетал до отметки лесного пожара. Всё это нужно было только перетерпеть. Я непобедима, пока я люблю тебя, подумала она однажды, и схватилась за эту мысль, как за край проруби. Сквозь время, сквозь невозможность, сквозь свой яд, убивающий тебя, сквозь твой яд, убивающий меня — я непобедима, пока я храню эту любовь, не даю ей погаснуть, мы сохранили её, остановив время и погасив свет, и в этом тёмном углу она — единственный свет, на который имеет смысл идти. Май или никогда. Теперь ледяной ветер напоминаний мог сколько угодно сдирать кожу с костей, отсутствие могло сколько угодно выжигать ей глаза кислотными слезами, сердце могло сколько угодно давиться под невыносимой новостью о необратимости. Она была алым пламенем целенаправленной любви, которое невозможно было погасить, и ей не требовалось топливо для того, чтобы освещать себе путь. Это было не расставание, это было — счастье: существовать в мире, где они встретятся. В каком-то мае. Или никогда. Но обязательно встретятся.