Якорь

Саше хотелось, чтобы это мгновение длилось вечность. Давно он не ощущал такого сильного, но не тревожного чувства. Спокойствием это было назвать нельзя, но рой оглушающих мыслей наконец-то затих и получилось выдохнуть, позволить себе расслабиться. Саша не был удивлен, но все-таки он не ожидал, что будет чувствовать себя именно так, стоя на краю крыши посреди морозной январской ночи, собираясь свести счеты с жизнью. Погода была ясная — ни снега, ни ветра. Небо было черное-черное, лишь где-то на горизонте растянулись ленты сероватых облаков. Москва внизу лежала как на ладони: почти везде на улицах горели фонари, а окна домов, наоборот, почти все были темными. Свежевыпавший снег искрился на дорогах и деревьях, создавая ту самую волшебную зимнюю атмосферу, словно ты попал в прекрасную сказку. Мороз пощипывал Саше щеки и пальцы, но руки дрожали не из-за холода. Он не мог сказать, что ему страшно, нет. Хотелось даже рассмеяться, но не хотелось нарушать тишину ночи. А может, все же было страшно, Саша и сам не понимал. Сердце отсчитывало последние удары в груди, а Саша продолжал смотреть вниз с крыши, прокручивая в голове всю цепочку событий, что привела его сюда. Раньше ему казалось, что если бы он там или тут сделал не так, а иначе, все бы сложилось по-другому, хорошо, но сейчас он практически окончательно убедился, что лучше, чем сейчас, быть не могло. Всем будет лучше, если он уйдет; все почувствуют облегчение, а он сам в первую очередь. Грустно было — он ведь не хотел больше жить, вообще никак, и тяжело было каждый день просто быть; а еще было весело — ему что-то захотелось сделать, и ему даже не пришлось себя заставлять для этого; и снова грустно — он ведь пришел себя убивать. Саша чуть шаркнул ногой по краю парапета — немного снега полетело вниз, рассыпаясь серебристыми искорками. Он позволил ноге застыть над пустой воздуха, сохраняя равновесие. Постояв так несколько секунд, он встал обратно на обе ноги. «Вот сколько я уже тут стою? Надо шагать» Но не успел Саша даже додумать эту мысль, как кто-то обхватил его руками за ноги и вцепился изо всех сил. — Стой! У Саши весь воздух выбило из легких, насколько испуганным был это вскрик. Он обернулся. Матвей держал его за ноги, прижавшись рыжей головой к его коленке. Его плечи судорожно дрожали. Он резко поднял взгляд, смотря прямо на Сашу. Брови нахмурены, но в глазах слезы. — Живо слезай! — Голос его тоже дорожал. Саша смотрел на него несколько долгих мгновений, не понимая, что же все-таки случилось, но мертвая хватка Матвея не оставляла никаких сомнений. Саша решился ответить, но почувствовал, что во рту пересохло, словно он не говорил много дней подряд. Сделав усилие над собой он хрипло произнес: — Я не могу, — Матвей только вздохнул поглубже, видимо чтобы возмутиться, но Саша успел договорить мысль, — я не могу пошевелиться, ты меня держишь очень сильно. Матвей посмотрел на свои руки, которыми обхватил ноги парня, что тот не мог и шага сделать, и потом снова поднял глаза на Сашу. Он расслабил хватку, но продолжал крепко держать одной рукой чужую лодыжку, а вторую протянул ему. — Руку, — потребовал он. Саша взял чужую ладонь и Матвей сразу же сжал ее. Его рука была чрезмерно напряжена и мелко-мелко дрожала. Саша как мог осторожно слез с парапета, вставая рядом с Матвеем. Как только он оказался на безопасной плоскости крыши, Матвей сразу же потащил его за руку к лестнице. Саша не успел опомниться, как его затащили внутрь здания. Матвей встал напротив него, совсем близко, и теперь их глаза оказались на одном уровне. Саша нервно сглотнул. Хотелось отвести взгляд от пронзительных голубых глаз Матвея, направленных на него, но почему-то не получалось. Тот смотрел на него хмуро, но гораздо больше испуганно, и это совершенно не нравилось Саше. Так не должно быть. Матвей пытался отдышаться; он все еще не отпускал руку Саши и дрожал. На секунду он крепко зажмурился, собираясь с мыслями, и Саша неосознанно заметил, как его ресницы склеились от влаги. Матвей вновь поднял на него напряженный взгляд. — Ты совсем думать разучился?! — возмущенно выдохнул он. Саше показалось глупым отвечать «да», потому что Матвей же знал, что он сделал. Знал и все равно зачем-то остановил его… Саша постарался отогнать от себя эти мысли, как и множество других, которые снова начали лезть в голову. Как тихо было на крыше, как спокойно! А теперь снова громкие-громкие мысли, и главное страшные, противные и уродливые, от которых хочет упасть на землю и кричать, рыдать взахлеб, но сил на это уже давным-давно нет. Саша молча отвел взгляд. У него не было никаких нужных слов, чтобы ответить Матвею. — Ты… — Матвей шумно выдохнул. Чуть подался вперед, внимательно всматриваясь в лицо Саши, — даже думать не смей о таком! — Он резко махнул рукой в сторону крыши. Саша продолжал молчать. И думать. Не видя реакции на свои слова Матвей чуть сильнее сжал его ладонь. — Обещай мне, что больше так не сделаешь, — в голосе Матвея нарастала тревога. Он не мог этого обещать. Саша зажмурился, не в силах больше смотреть на испуганное лицо Матвея, на мольбу в его глазах. — Саша, обещай! — Матвей дернул его за руку, практически сорвавшись на крик. Саша один раз отрицательно качнул головой в сторону, это было самое большее, на что он сейчас был способен. Он почувствовал, как Матвей перестает сжимать его руку, расслабляя хватку. — Ясно, — совсем тихо, скорее самому себе, произнес он, но Саша все же разобрал слово. За секунду с Матвея ушло все то напряжение и словно осталась только пустая серая оболочка. Он отвернулся от Саши, плечи его поникли и пальцы, за которые Саша все еще цеплялся, показались ледяными. Ему захотелось что-то сказать, объяснить, но Матвей вдруг снова посмотрел на него, так пронзительно и ясно, что на секунду все мысли вылетели из головы. Взгляд небесно-голубых глаз прожег до костей. — Пойдем, — резко произнес он и потащил Сашу за руку за собой. Саша и не думал вырываться, но Матвей тянул его изо всех сил. Он не оборачивался и Саше стало странно холодно, когда Матвей на него не смотрел. Захотелось окликнуть его, но горло как закаменело и не получалось издать ни единого звука. Далеко они не ушли — Матвей привел их в одну из спален в башне. Он без особых церемоний толкнул дверь и пропустил Сашу вперед. Тот окинул комнату взглядом, догадываясь, чья она. — Эм, — Саша с трудом выговаривал слова, — зачем ты меня привел? — Спать будешь со мной сегодня, чтобы ты опять это… — Матвей смерил Сашу хмурым взглядом и отмахнулся рукой, не желая заканчивать фразу. Саша продолжал в нерешительности стоять посреди комнаты. В голове никак не укладывалось, что Матвей так сильно не хочет, чтобы он покончил с собой. Так же для всех будет лучше. — Ложись давай, — мягче произнес тот, видя в каком замешательстве Алиновский. Саша осторожно сел на край кровати. Матвей подошел к нему и он почувствовал, как странно кольнуло в груди. «Он хочет лечь вместе со мной?» Не успел Саша додумать эту мысль, как Матвей стащил с кровати спальный мешок. — Ложись, — повторил он, а сам бросил спальник на пол, явно собираясь спать в нем. Саша посмотрел на Матвея так, словно впервые его увидел. Он был худенький, легкий, словно невесомый, но сколько силы пряталось за этим. Сколько силы было в дрожащих руках, когда он обхватил Сашины колени и не дал сделать последний шаг; сколько было силы в узкой ладони и тонких пальцах, когда он вывел его из башни. А сейчас это все словно исчезло, растворилось где-то в глухом «ясно». Саше очень сильно захотелось заполнить повисшую тишину, заговорить о чем угодно, сказать хоть что-нибудь, но язык словно приклеился к небу, а сквозь сдавленное горло едва прошел вдох. Звенел в голове чужой голос — «Саша, обещай!» — а он ничего не мог ответить. «Если бы я мог, я бы обещал! Я не могу! Как я могу обещать, а потом пойти и убить себя — как же я хочу этого — я не хочу нарушать слово, не хочу, не хочу! Хочу обещать тебе, но не могу!» Матвей не смотрел на Сашу; он залез в спальный мешок, вытащил из кармана комочек наушников. Нервно перебирая пальцами он начал распутывать проводки. Саша попытался хотя бы позвать его, но имя резало горло. Когда ему показалось, что у него получиться, он увидел, как Матвей сжимает руки на груди, а по виску вниз бегут слезы. Саша не позволил себе окликнуть его. На плечи навалилось невероятное чувство вины, которое буквально потянуло к земле. Как только он лег, так моментально провалился в черный сон без сновидений.        *** — Саша, — мягко позвали. Прошла пара дней с его неудачной попытки спрыгнуть с крыши. Может больше, Саша перестал следить за временем. Он ничего не делал: почти все время он просто лежал на своей кровати, смотрел на пустующие койки напротив. Антон большую часть времени проводил с Ритой и спал в лазарете. Или, чего Саша не исключал, просто не хотел спать с ним в одной комнате. Кровать Влади очевидно была пустая. Но его вещи оставались повсюду: плакаты музыкальных групп висели на стенке; книжки лежали на столе, стопка дисков там же; толстовка на краю стула. Ощущение было такое, что вот сейчас он вернется за ними, зайдет в комнату, улыбнется как обычно своей солнечной улыбкой… — Саша, — повторно позвали. Тот перевел взгляд на Ингу, которая стояла в дверях комнаты. Она не знала, о случившемся. Никто, кроме Матвея, так и не узнал. Спросить, как Матвей оказался на крыше, Саша не решился, сам не понимая, чего боялся услышать в ответ. Корецкий эту тему тоже не поднимал, общаясь с Сашей как обычно. — Когда ты последний раз кушал? — Да, — по привычке ответил Саша, не ожидая новой формы вопроса. Секундой позже он виновато посмотрел на девушку. Она выглядела печальной и уставшей. Одной из причин было то, что она выходила на дополнительные практики: ожившим книгам не объяснишь, что у них людей не хватает, потому что один студент погиб, другой в депрессии, а третья сжигает все вокруг себя. Саша не нравилось это. Он не хотел, чтобы из-за него Инга грустила и выбивалась из сил; он не хотел, чтобы кто угодно другой грустил и уставал. Он не хотел, чтобы опять из-за него что-то происходило; кто-то опять будет страдать. Пусть его лучше не будет и никому больше не придется из-за него ничего. — На кухне сейчас никого, давай пойдем и я что-нибудь тебе сделаю. Или хочешь я сюда принесу, — она стояла, прислонившись к косяку, и была совсем на себя не похожа. — Не надо, спасибо, — ответил Саша, стараясь звучать пободрее, — я сам схожу, чуть попозже. — Я подожду, мне спешить некуда. Саша физически ощутил болезненный укол. Если Инга никуда не спешит, значит дело совсем плохо. — Ладно, пойдем, — Саша заставил себя встать с кровати. Из-за приоткрытой двери донеслось: — Ты в этом пойдешь? Там минус десять, — это был Женин голос. — Какая тебе разница? Ты мне не мать, — резко отвечал Матвей. Саша и Инга выглянули в коридор. — Если еще и ты заболеешь, кто за тебя на практику будет ходить? На тебе и твои, и Ритины, и Сашины смены, — Женя недовольно скрестила руки на груди. Она тоже выглядела очень уставшей, готовой сорваться в любой момент. — У меня нет другой, окей? — у Матвея темнели круги под глазами, выглядел он не лучше девушки. Он махнул рукой, явно не имея сил на спор, — все, пойдем. Саша окинул его взглядом и догадался, что речь шла о красных кедах на ногах у парня. Действительно, не самая удачная обувь для зимы. «Он взял мои смены. Он заболеет из-за меня» — Корецкий, — Саша сам от себя не ожидал, что действительно его окликнет. На мгновение он растерялся, когда на него разом все пристально посмотрели, — какой у тебя размер? — Тридцать девять, — на автомате ответил тот. — У меня сорок. Надеть мои ботинки, с шерстяным носком. — Не надо. — Я все равно никуда не хожу. — Алиновский, — начал Матвей, но его перебили. — Я тебя прошу, пожалуйста, — Саша быстро, словно боясь не успеть, выдохнул слова. Матвей замолчал. Секунду он словно колебался, а потом подошел к нему. — Ладно, — мягко произнес он, уступая, и Саше показалось, что его губы дрогнули в улыбке.        *** Ничего не менялось. Снова прошло несколько дней, которых Саша не заметил. Он чувствовал, что время течет, когда неотрывно следил за движением секундной, потом минутной, а потом и часовой стрелки на своих часах, но стоило только отвести взгляд, как время исчезало. Когда он оставался один все вокруг словно тоже переставало существовать и становилось почти спокойно. Тяжелые тревожные мысли не оставляли его, но сил на них уже не было, поэтому они неразборчиво шумели где-то на границе сознания. Кто-то осторожно приоткрыл дверь. — Саш, ты тут? — Это была Женя. — Да, — голос показался чужим. Девушка зашла в комнату, держа в руках несколько пустых картонных коробок. — Я собрать вещи … — она замолкла, не произнеся имени. Она встала к Саше спиной, не показывая своего лица. — Мне уйти? — Саша сел на кровати. — Нет, ты мне не мешаешь, — спокойно отвечала она. Женя начала снимать плакаты со стены, стараясь не порвать их. Ее роста было достаточно, чтобы как раз дотянуться без стула. — Может быть мне помочь? — Неуверенно предложил Саша, хотя предчувствовал ответ. — Помогать не надо, — холодно отрезала девушка. Саша лег обратно и молча рассматривал паутину на потолке все то время, пока Женя в полной тишине собирала вещи покойника. Той же ночью Саша не мог уснуть. Сон уже перестал восстанавливать силы, но он был нужен ему, ведь это был самый простой и действенный способ сбежать от реальности, от тревожных мыслей и гнетущего чувства вины. Это была почти что смерть, разве что временная. Но сегодня сон не шел и навязчивые мысли не давали покоя. В полутьме комната теперь казалась совсем нежилой и опустевшей. Не было плакатов, книг, вещей. Больше не было их хозяина. Никто бы за ними не вернулся, поэтому их убрали. «Его больше нет. Он мертв. Он умер. Если бы я умер. Если бы только я был мертв» Саша крепко зажмуривается, чтобы не видеть ничего вокруг себя, вжимается в постель, но это не лишает его знания, что на самом деле он сейчас совсем один в пустой комнате. «Меня здесь не должно быть, я должен быть мертв. Это я должен был умереть. Я должен умереть» Мысли ударами грохочут в голове и Саша чувствует напряжение в теле, которое уже готово сорваться с места. Он словно со стороны видит себя, так ясно, словно это происходит на самом деле. И как он идет по коридору, как ноги шагают по ступеням наверх, как он поднимается на крышу, как выдыхает холодный зимний воздух, как вылетают изо рта облачка пара. Крышу припорошило снегом, скользко. Останутся смазанные следы в одну сторону. И от рук, когда Саша будет залезать на парапет. Внизу ничего, кроме всей Москвы, которая не заметит пропажи одного студента. И воздух выбьет из легких, как на спуске с американских горок, и больше не будет ничего, даже Москвы. Громче мыслей сердце стучит в груди, болью отдается во всем теле. Саша позволяет себе встать, разрешает выйти в коридор. Ему так не хочется останавливать себя, это так тяжело. С каждым шагом он все яснее видит, как закончит свою жизнь, а позади останутся тревожные мысли и печальные воспоминания. Еще останутся его вещи. Наверное, Инга точно так же, как Женя, придет собирать их в коробки. Их не так уж и много, их просто собрать и выкинуть, так? Главное их не рассматривать. Там есть фотография в рамке, где они вместе на утреннике в детском саду. Тот самый, на котором все девочки должны были быть снежинками, а все мальчики клоунами, и только Саша с Ингой, стараниями мам, были мушкетерами. И ей придется ее выкинуть. А потом, наверное, выкинуть и свою копию, которая хранится дома в семейном альбоме. Или она ее оставит… Если она ее оставит. Она ее оставит. Саша не исчезнет. Он останется на фотографиях, в библиотечных формулярах, эксилибриумом на книгах. Саша чувствует, как в горле начинает першить, а глаза наполняются слезами, но он почему-то не может заставить себя вернуться в комнату. «Я не хочу умирать, я хочу исчезнуть. Я не хочу здесь быть, я не могу здесь быть» Еще несколько метров и будет подъем на крышу. Последняя мысль в голове у Саши, что есть только одно, что способно его удержать. Только тот, кто уже сделал это один раз. Саша останавливается у той самой комнаты, куда привел его Матвей. Он быстро стучит пару раз, пока не передумал. В ответ тишина. Страшно. «На что ты рассчитывал, дурак, ты ему не нужен. Ты никому не нужен. Иди на крышу. Давай, иди, убей себя» Голос Матвея в голове, звонкий и чистый, как ясное небо — «обещай». Саша толкает дверь. — Матвей? — Дрогнувшим голосом зовет он. Но в комнате пусто, никого нет. Хочется развернуться и уйти, подняться на крышу. Саша заставляет себя остановиться и вспомнить прошлую попытку в мельчайших подробностях. Но это воспоминания не о ложном спокойствии и морозном холоде, а о страхе в голосе Матвея, о его горячих руках, о его пронзительно-голубых глазах. О тонких ледяных пальцах и отчаянии, с которым Матвей сжимал ими его руку. Захотелось снова, сильнее всего другого, чтобы Матвей схватил его, удержал, потребовал обещать, что Саша так больше не будет. Он не может обещать. Боится, что обещает, а потом не справится с собой. Если бы только Матвей всегда оказывался рядом с ним на крыше! Но так ведь не будет. Его нет и сейчас в его комнате, и нет его спальника — похоже он опять ночует где-то в другом конце библиотеки. Саша проходит к кровати и ложиться на нее, устало прикрывает глаза. Если бы он тогда обещал, если бы он тогда хоть что-то сказал, Матвей бы не плакал из-за него? «Я не могу обещать, а потом подвести его. Я не хочу снова сделать ему больно»        *** Саша вытащил последнюю сумку в коридор. Он сам удивился, сколько вещей у него накопилось. Большая спортивная сумка, еще одна в клетку, как с рынка, рюкзак, а кроме того несколько коробок с личными книгами. Окинув их взглядом, Саша устало прислонился к стене. Собирался он один, поскольку не хотел никого беспокоить, хотя сборы дались ему тяжело. Не хотелось лишний раз мучить других своим состоянием. Теплилась надежда, что со сменой обстановки ему станет лучше. Еще не хотелось разводить вокруг себя шумиху, поэтому он и собрался как можно скорее, сам, чтобы новости не так скоро разлетелись по библиотеке. Хотя все, скорее всего, уже знают. — Саша! — Встревоженный оклик. Матвей заметил его с другого конца коридора и теперь решительный шагом, чуть ли не бегом, направлялся к нему. Он затормозил перед Сашей гораздо ближе, чем тот ожидал, почти вплотную. Глаза Матвея оказались прямо напротив, в них проскальзывал испуг. — Тебя не могут исключить! — Он крепко сжал Сашины ладони, словно это могло помочь Саше остаться в библиотеке. У того ноги начали подкашиваться и он бы точно упал, если бы не опирался на стену. Он совершенно не ожидал от себя такого. Он сам так сильно не переживал за себя, как Матвей за него, и это было даже… приятно. Саша почувствовал странное тепло в груди. Его поражало, как Матвей успевал его найти и поймать в самый последний момент, словно наперед знал, что он будет нужен Саше. Матвей снова оказался рядом, с его бездонными голубыми глазами, в которых сейчас не на шутку разыгралось беспокойство. Руки его дрожали, он нервно перебирал Сашины пальцы. — …это незаконно! — закончил Матвей свою речь последним аргументом, который смог придумать, хотя явно не уверенный в нем, но Саша ничего не разобрал, захваченный своими чувствами врасплох. — А, я, э… — Саша совсем растерялся, когда Матвей чуть подался вперед, внимательно слушая, — Меня не исключают. Я съезжаю из общежития, в квартиру. Тут недалеко… — Какой этаж? — Внезапно перебил он, сильнее сжав ладони. — Пятый, — в первую секунду Саша не понял, зачем Матвей это спросил, но когда мысль дошла воздух резко выбило из легких, — Я больше не ходил на крышу! Честное слово, не ходил, и я больше не… — Я знаю, что ты не ходил, — Матвей шумно выдохнул и опустил голову. Он закончил совсем тихо, нерешительно, словно боялся реакции Саши, — я сплю на крыше. Саша застыл, не веря услышанному. — Ты… — у Саши все слова застряли в горле. «Если бы я ему обещал! Я должен был обещать, я должен был обещать…» Матвей поднял на него глаза, явно готовясь к худшему, и только тут Саша понял, какой сильный у Матвея румянец и как дрожат его руки. Саша нерешительно потянулся к его лицу и мягко приложил ладонь ко лбу. — Да у тебя жар, — в горле захрипело, — из-за меня, ты… — Это ерунда, Саш, это не важно, — быстро прервал его Матвей, — главное, что ты не ходил на крышу, это самое важное. Он подался вперед и обнял Сашу. Пару секунд он прижимался к нему, дрожа всем телом и тяжело дыша, а потом попробовал отстраниться, смутившись собственного порыва, но Саша не дал ему уйти, приобнимая в ответ. — Можно? — Осторожно спросил он, перехватив смущенный взгляд Матвея. Тот коротко кивнул. Саша притянул его к себе, почти что поднял на руки, и быстро завел в комнату, которая уже не была его. Он уложил Матвея на кровать и встал рядом на колени, не в силах первым разорвать зрительный контакт. Когда Саша смотрел в эти глаза все мысли вылетали из головы, даже самые страшные и самые тревожные, оставалось только теплое звенящее чувство где-то в груди. — Я сейчас кого-нибудь позову, — произнес он, позволяя себе еще раз провести рукой по лбу Матвея, не чтобы убедиться, что тот все еще горит, а чтобы лишний раз прикоснуться к нему, невзначай отвести прядь рыжих волос с глаз. — Подожди, — Матвей перехватывает его руку, — не уходи, — он судорожно выдыхает и начинает быстро говорить, словно боясь не успеть, — не ходи на крышу больше, пожалуйста. Я тебя прошу, я тебя умоляю! Я так боюсь, что не смогу быть рядом в нужный момент, что я не увижу тебя снова... — Я не буду больше ходить на крышу, — спешит убедить его Саша. — Обещай мне! Обещай, что не пойдешь на крышу; не выйдешь в окно; не примешь ванную с феном или пачку валидола за раз! Саша, обещай, — Матвей умоляюще на него смотрит, переплетает его пальцы со своими. Как же Саше страшно обещать. Рука бы дрожала, если бы Матвей не сжимал ее так сильно. Саше страшно подвести Матвея; страшно, что он с собой не справится и нарушит слово. Собственная смерть так близка и заманчива пока он его не дал. Как только он обещает, он больше не сможет убить себя, точно не сможет. — Обещаю, — Саша сам не верит, как у него получилось это сказать, — обещаю, обещаю, — повторяет он снова и снова, все больше убеждаясь в собственном решении. Как легко стало! Почти как на крыше, только гораздо лучше. Потому что Саша больше не думает, что убьет себя, он просто не сможет этого сделать, он же обещал. Матвей притягивает его к себе, обнимает руками за шею, прижимается горячим лбом и шепчет слова благодарности. Единственное, о чем Саша думает, что каким он был дураком, что раньше не обещал, чтобы Матвей вот так обнимал его, и спал вместе с ним в одной постели, а не в одиночестве на холодной крыше.