Ресторанчик «ТА»

      Феликс знал, что отец зовёт его к себе в кабинет не просто так. Он прям чуял довольно чувствительным носом что-то неладное, и, наверное, всё-таки, когда замялся около двери на минутку, нужно было разворачиваться и валить куда-нибудь подальше от работы альфы, плюнув на всё. Может быть, появись у отца побольше времени, он бы обдумал всё это получше, принял другое решение, и младший Ли в тот момент не глядел бы в неверии на него, не наговорил бы всякого. Но сейчас омега мог глазеть только на название небольшого ресторанчика, где ему предстояло провести ближайшие полгода.

***

      Омега, вопреки своей заминке у двери, довольно нагло раскидывается на мягком кресле перед дубовым столом родителя, что с недовольством глядит на него. Старший уверен — не присутствуй в сыне той несчастной капли уважения к отцу, то он всё также нахально закинул бы обтянутые в дорогие брюки ноги прямо ему под нос, прямо на важные документы. Разговор определённо будет тяжёлым. — Сынок... — Я буду кофе, — перебивает Ли, смотря отцу прямо в глаза и улыбаясь слишком очаровательно для своего поведения, — холодный. Старший вздыхает, но просит секретаря через телефон принести кофе. Мысленно благодарит, что сын пьёт кофе со льдом, ведь вероятность быть облитым кипятком уменьшается в разы. — Сынок, — вновь начинает уже более строго Ёнбин (старший Ли), когда кофе оказывается в руках упомянутого, — ты знаешь, как мы с папой тебя любим. — Ликс гадко улыбается в чашку, но кивает. — Мы всегда покупали тебе всё, что ты захочешь, и только самое лучшее. Ты ел еду, приготовленную лучшими поварами мира. Твоя одежда, украшения, все развлечения... Мы всегда старались для тебя. И тратили очень много денег. — улыбка с лица омеги пропадает, и он хмурится. Очевидно, не особо понимает, что от него хотят, поэтому старший Ли решает не тянуть. — Но сейчас ты переходишь любые границы. Ты обнаглел, Феликс, и даже не спорь со мной, — указывает угрожающе пальцем на сына, когда тот уже собирается начать возмущаться. Даже немного приподнимается в кресле, оскорблённо пялясь на родителя, но послушно закрывает рот. — Твоя прошлая истерика по поводу того, что мы не купили тебе билеты на концерт твоей этой рок-группы в Италии заставила меня понять, насколько избалованным ты стал. А я не хочу, чтобы мой сын-омега был таким, ты слышишь меня? Всё это время Феликс, впившийся мёртвой хваткой в подлокотники кресла пальцами, молча слушает, временами проглатывает ком обиды в горле. Взгляд, просящий замолчать и закрыть тему, так и колет отца, который этого, кажется, не замечает. Ликс вообще, на самом деле, не помнит, когда в последний раз видел его настолько холодным, строгим и непоколебимым. Обычно одних блестящих, часто моргающих глазок сынка-омеги хватало, чтобы тот потаял и согласился на всё. Сейчас же взгляд отца, жалящий похлеще феликсова, говорит о том, что можно даже не пытаться. Он настроен решительно. А если он так решил, то так и будет. Без этого, наверное, его компания не стала бы одной из самых успешных на Востоке и нескольких странах Запада. Таким. Каким таким? Говорит так, словно Феликс дефектный какой-то, а это не так. Его вина в том, что родители с самого детства исполняли его просьбы, даже самые незначительные, даже те, на которые можно было закрыть глаза или проигнорировать, приняв за обычный детский лепет и фантазию? Нет, точно не виноват. По своей воле он привык к роскоши, безотказности и вседозволию? Точно нет. Родители прививали ему это с самого детства, баловали и по-сути так воспитывали единственного и долгожданного сыночка-омегу, а теперь были недовольны тем, что вышло, и собирались свалить всё на этого самого единственного и долгожданного сыночка-омегу? Здорово, ничего не скажешь. От этого становится в разы обиднее, чем от слова "таким". Но он продолжает упорно молчать, ожидая момента, когда уже не он, а отец перейдёт любые границы. — Я долго думал, Ёнбок, — Феликс кривится и осознаёт, насколько, видимо, всё серьёзно. Просто так отец не называет его этим именем, а если учесть стальной тон, то можно даже не сомневаться, что сухим из водоёма "кабинет отца" Ли не выйдет, — и пришёл к выводу, что так продолжаться не может. Ты должен повзрослеть, а под нашим тёплым и слишком уютным крылом ты этого сделать не сможешь, поэтому сегодня же ты съезжаешь, твои вещи уже собирают. А вот и первая граница. — Что? — с каким-то истеричным смешком вылетает изо рта, и Ликс хмурится. Какого хрена происходит? — Ты не можешь! — в полном неверии глазеет на отца и ждёт, когда ему скажут, что это шутка. Пожалуйста. Он даже обижаться не будет, честно-честно, только пожалуйста. — Ты прав, не могу, — давай же, скажи, что это всё неправда. — Я бы не бросил своего любимого сына на произвол судьбы, — пожалуйста. — Поэтому я уже устроил тебя на работу, — омега даже вдохнуть облегчённо не успевает, как его, считай, бьют под дых, выбивая весь воздух, без какого-либо шанса вдохнуть вновь. Вторая граница. Он даже возмутиться не может, только шокировано смотрит на отца, что уже как-то ехидно поглядывает на младшего. Смешно ему? Весело? Любимый сын, говоришь? Ну-ну, конечно. Мысленно сокрушается, что пьёт кофе со льдом, ведь вероятность облить отца кипятком уменьшается в разы. — Конечно же, это не навсегда, — ну наконец, — успевает секундно подумать, но, как оказалось, зря. — Но как скоро ты вернёшься домой, будет зависеть от тебя. Я вот, что тебе предлагаю. Как только ты накопишь тысячу сто семьдесят долларов, то сразу же переезжаешь обратно, домой. Уже третья граница? Челюсть Ликса смачно чмокается с полом. Кажется, у него проблемы с ушами. Лучше, чтобы они были, иначе Ли отказывает верить в чудо, любовь, сострадание и так далее по списку. И жить. Жить так он тоже отказывается. Без сомнения. — Я думаю, ты осознаёшь, что сопротивляться, огрызаться, пытаться отказаться ты не можешь. Не поможет. Ты должен понять, что это всё я делаю для тебя. Для твоего блага и будущего. Ты потом... — Буду тебе благодарен и бла-бла-бла, — Ликс больше молчать не хочет. Да и не может. Отец уже, очевидно, закончил со всеми новостями, так что теперь пришло его время поязвить. Ему же надо как-то накопившуюся обиду и недовольство выплеснуть, пусть потерпит раз теперь какое-то время не будет его видеть. — Ты как-то очень сомнительно стараешься для моего блага и будущего. Разве так поступают с любимыми сыновьями, а, отец? — смотрит осуждающе и улыбается как-то не натурально, совсем обиженно. Правда, старший рад и думает в этот момент, что действует определённо верно, задел именно то, что нужно. — Как накопишь, так сразу и поймёшь всё, — только и отвечает, уже совсем легко, аккуратно отодвигая от себя бумаги и отпивая от поставленного вначале разговора кофе на его стол. — Так тебе всё понятно? — То, что ты меня выгоняешь из тепла и уюта в страшный и холодный мир совершенно одного? Конечно, понятно, ты это очень ясно мне изложил и расписал, спасибо. Вопросов никаких, — хмыкает, клыки свои показывает и на спинку кресла опять облокачивается. — Не драматизируй и говори нормально — всё понятно? — строго произносит Ёнбин, со стуком отставляя чашку от себя на деревянную поверхность. С такими вещами он шутить не собирается. Альфа не покажет, но на деле очень волнуется, что "выгоняет из тепла и уюта в страшный и холодный мир совершенно одного", но уверен, что так надо. Им всем это пойдёт на пользу. Поэтому затыкает всепоглощающую отцовскую любовь и защитные инстинкты внутреннего зверя, что отпускать своё не хочет, и смотрит на сына. — Да, понятно. Сегодня же я переезжаю, буду жить непонятно где совсем один, начну работать и буду существовать и, очевидно, выживать в спартанских условиях, пока не накоплю... сколько ты сказал? Тысячу сто семьдесят долларов? Сколько это в вонах? — Примерно один миллион четыреста тысяч, — быстро отвечает отец, внимательно слушая сына. — Как начальный капитал я дам тебе сто сорок тысяч вон. — Ого, даст Бог, к завтрашнему не сдохну, — цыкает и уязвлённо пускает смешок. Хорошо, хоть что-то, а то мог, как говориться, с голой жопой на улице остаться. — Так, а где я работаю? — вспоминает самое важное и то, чего никогда не делал. Феликс уже жалеет, что запихнув все возмущения очень глубоко, покорно согласился на это всё из чистого упрямства и упорства. — О, точно, я же не сказал, — заулыбался родитель. — В прекрасном ресторанчике под названием "ТА". Феликс действительно задумывается и понимает, что такого не знает, а побывал он во многих "прекрасных ресторанчиках" с прекрасной мишленовской звёздочкой (а бывало и всех трёх) и поварами мирового класса, ведь кушать любил. В этом самом "ТА" никогда не бывал и, честно сказать, даже не слышал. — Это не один из тех ресторанов, где ты обычно обедаешь, — видя недоумённое лицо напротив, сообщает Ёнбин, с весёлым блеском поглядывая на омегу. — Это обычный небольшой ресторанчик, кафешка, как хочешь называй. Туда люди заходят для обычного перекуса и не наряжаются, как на красную дорожку. — Господи, ты ничего кроме этой забегаловки для меня найти не мог? Ты уверен, что я любимый ребёнок? — громко возмущается, потому что это уже слишком. В таких местах много не платят, это и пню понятно, Феликс и в десять лет, наверное, не накопит. В голове в который раз проносится жалкое "какого хрена происходит?". — Владелец этого уютного местечка мой хороший знакомый, поэтому тебя взяли без каких-либо вопросов. В других местах всё могло бы быть не так просто, — усмехается взрослый, смотря на Ликса так, как обычно тот смотрит, когда язвит и огрызается. А омега аж рот открывает от возмущения. Да как смеет вообще? Феликса бы в любое место взяли, руками и ногами бы держали, чтобы, не дай Боже, кто-то другой такое чудо к себе переманил, Ли уверен. Поэтому старается такой комментарий пропустить мимо ушей и, глядя прямо отцу в глаза, говорит: — Я уверен, что буду замечательным... Кем ты там меня устроил? — самодовольно спрашивает, зачёсывая светлые волосы назад. — Посудомойщиком. Феликс замирает. Нет. У него точно проблемы с ушами. Как только Ли выиграет этот спор, а посчитал всю эту дурацкую затею он именно этим, то сразу же сходит к хорошему врачу, такого быть не должно. Какие-то очень странные, неприятные и отнюдь некрасивые слова ему чудятся. Поэтому он поворачивает голову к отцу, понимая, что совершенно точно ослышался. — Чего? — Ты будешь работать там посудомойщиком. Какая там по счёту? Кажется, четвёртая граница только что была уверенно и нагло перешагнута. Даже Феликс себе за один день столько не позволяет. Всё раздражение и недоумение, вся злость и обида, словно только и ждали этого. Огромной волной внутри всё всколыхнулось, сотрясая здравые мысли и вызывая целое цунами бешенства, накрывающее с головой и заставляющее захлёбываться терпение и выдержку, не давая выплыть, топя всё ниже и ниже, прямо как сейчас отец своего сына. Омега встаёт на дыбы в протесте, а Феликс яростно хватает чашку с недопитым кофе, на эмоциях швыряет её прямо в пол, разбивая на десяток осколков и расплёскивая остатки некрасивыми кляксами по светлому паркету. Отец замолкает, Ли бешено сверкает глазами и поднимается с места. С него хватит. Он проглотил то, что его буквально выпинывают из дома, но куда?! В посудомойки! За такое он не то, что "спасибо" не скажет, он не простит и не забудет. — Ты реально думаешь, что я буду тебя благодарен за всё это дерьмо?! Что я потом вернусь домой, улыбнусь вам и скажу: "родные мои, я так рад, что всё это случилось, это многое мне объяснило, большое спасибо!", — кривляет голосом Ли, стукнув руками по столу перед отцом, хмурясь всё яростнее. — Знаешь, что пока мне это объясняет? Что вы просто отвратительные родители! Что вы берёте и перекидываете все ваши ошибки в воспитании на меня! Я ваш ребёнок, и я не виноват, что вы недовольны тем, как вырастили меня! Всё, чего пока ты добился, так это моей ненависти, и не думай, что она куда-то исчезнет позже! Особенно после твоего своеобразного эксперимента, — повышает голос, радуясь злости, обиде и недовольству в глазах отца, и продолжает: — Знаешь, я заработаю эти твои миллион четыреста! Заработаю, принесу их тебе, чтобы ты подавился своими деньгами, раз тебе, как оказалось, не хватает их! Мне хватит и полугода, ведь тебе, наверное, не терпится получить то, что когда-то потратил на сына! Ой, — Феликс наигранно прикладывает руки к груди, увеличивая глаза, — а что же ты тогда так мало загнул? — глаза вновь сощуриваются в гневе, рот так и брызжит ядом обиды. — Мог бы отправить меня мыть полы зубочисткой в торговом центре и отрабатывать каждый цент, что пришлось отдать на меня! — Замолчи! — рычит старший, так же, только куда более громко, ударив по столу руками, заставляя омегу отшатнуться. — Полгода? Хорошо, полгода, и я жду тебя в этом же кабинете с деньгами. Сейчас же едь домой за своим чемоданом и вали на все четыре стороны. Всё, что будет с тобой дальше, уже не моя проблема! Феликс сглатывает, понимая какую яму сам себе только что вырыл, но гордо развернувшись, вышагивает к выходу, не видя, как расстроено оседает в кресло Ёнбин. — Плохих тебе шести месяцев, отец, — добавляет он, уже выйдя за дверь кабинета.

***

      Он молча забрал чемодан, даже не собираясь разбираться почему всего один, если его шмотки полностью забили целую гардеробную. Он не поцеловал и не обнял тянувшегося к нему папу, что грустно провожал его взглядом. Он не потрепал своего младшего брата-альфу по голове, как делал обычно перед уходом. Он не попросил передать "привет" своему старшему брату, что уже вошло в привычку, так как альфа был занятым человеком. Слишком устал. Слишком был зол. Слишком обижен. И слишком не знал, что дальше делать. Он понимал, что вина его тут тоже есть, что не ляпни в конце всего того, что ляпнул, всё бы было куда проще. Теперь он даже не уверен, что его с радостью будут встречать дома, когда он вернётся. Если вообще будут встречать. При этом, пока Ликс одиноко шагал по улице с чемоданом, неприятно шумящим колёсиками, омега осознавал, что практически даже и не жалеет обо всём сказанном. Отцу нужно было это услышать. Возможно, он поймёт его сторону. Возможно, сделает какие-то выводы. Возможно, ничего из этого. Возможно сейчас было всё. Но Феликс не жалел и даже старался быть оптимистичным — за его слова, а особенно слово "дерьмо", которое он сказал в порыве гнева, ему никто ничего не сделает. Его же нет там, где могли дать по губам или отчитать. Если изначально Феликс понимал, что в жопе, то сейчас понимал, что сам себя запихнул куда-то ещё глубже. Ли не жалел именно "практически" только из-за своих слов про полгода. Очевидно, он не справится. Это омега понимает, даже не принимаясь считать то, сколько ему нужно откладывать, сколько ему нужно на еду, аренду жилья, в целом на жизнь... Короче, всё слишком очевидно — прям било в глаза — было сложно. Феликс когда сложно не любил. Потому что это сложно. Ему вообще-то всегда помогали, а теперь... про спартанские условия, по всей видимости, он не преувеличивал. К такой обычной жизни обычных людей, а не ребёнка человека из списка Форбс, Феликс, конечно же, был не подготовлен. Поэтому ему было и страшно, и (только из-за природного любопытства) интересно, и противно, и плакать очень хотелось. В любом случае, пути назад не было, домой его не пустят, поэтому омега, вновь сглотнув ком обиды в горле и заткнув скребущихся на душе кошек, решил, что он как-никак из семьи Ли, а значит он сможет всё — и работать, и выжить, и отцу нос утереть. А поплачет он потом, когда решит что-то хотя бы с жильём и будет, где оплакивать свою прекрасную безбедную жизнь, к которой очень надеялся скоро вернуться. Сейчас Феликс сидит на остановке, пододвинув максимально близко к себе чемодан, потому что мало ли украдут, кто знает, что тут произойти может, и копается в телефоне в поисках того, где сможет поспать как минимум сегодня. Пока шёл, он набросал небольшой план решения своих проблем в голове, первым пунктом которого сейчас и занимался. На сегодня омега решает освободить себя от работы, лучше ведь заняться жильём, едой, как приходит ему в голову после, транспортом и поиском на карте этого самого "ТА", куда собирается съездить уже завтра утром. Всё будет хорошо, Ликс, всё будет нормально. Ты справишься, ты умница, ты всё сможешь и тебя не съест бродячая собака в подворотне к концу недели. Всё будет хорошо,— мысленно успокаивает себя, что к счастью помогает. В какой-то момент у него пиликает телефон. Омега старается не обращать внимания на поднимающееся волнение и надежды, что это одумался отец и написал ему ехать домой. Сообщение оказывается от банка. Баланс карты составляет сто сорок тысяч вон. Ни меньше, ни больше. Кажется, теперь их спор вошёл в силу официально. Горько хмыкнув под нос, Ли смахивает оповещение и осознаёт, что в тех отелях, в которых жил раньше, теперь жить не позволит бюджет. Придётся выбирать что-то менее роскошное и более простое. Фыркает, но ищет. И находит какую-то гостиницу. И цена хорошая, и отзывы нормальные, и вроде чисто на приложенных фотках. Конечно, не номер класса люкс, но сойдёт. Главное, чтобы кровать была удобная, а с теснотой и далёким от центра нахождением он как-нибудь смирится. Узнав у какой-то бабушки на каком автобусе — Ли решает, что экономить нужно по полной, а значит придётся отказаться от такси — можно проехать по адресу гостиницы, Феликс усаживается в общественный транспорт и уже спустя две минуты понимает, что такая жизнь точно не для него. Людей хоть и не много, но ощущения всё равно странные, особенно, когда ловит несколько подозрительных взглядов на себе. М-да, такое себе местечко, в следующий раз попробует на метро. Задумавшись, до гостиницы омега доезжает довольно быстро и, к счастью, без каких-либо происшествий. С милым омегой-администратором тоже проблем нет, и Феликсу, на удивление, даже нравится гостиница (а может, он всё ещё пытается быть оптимистичным) — вроде небольшая, но довольно милая и уютная. А главное, чистая. И недорогая. Его комната под номером двести тринадцать, правда, сильного восторга не вызывает, да и вообще как-то грустно от неё становится. Ощущение, что Ликс её может всю в три шага обойти, но на деле оказывается чуть больше. Кровать, к облегчённому выдоху, довольно мягкая и удобная, хороший небольшой стол, стул, шкаф из светлого дерева, ворсистый белый коврик на полу. Феликс даже топчется с удовольствием по нему пару минут. Вот от ванной комнаты, честно говоря, стало аж больно — у него одна душевая была такого размера — но и там всё было не настолько плохо, как Ли мог себе напредставлять пока ехал, а фантазия у него была богатая. Как-нибудь справится и привыкнет. Всё равно это ненадолго, в гостинице ему шесть месяцев явно рады не будут, поэтому вопрос с жильём пока оставался открытым, хотя можно было на ближайшую неделю, за которую заплатил, и выкинуть эти угнетающие мысли из головы. Решив оставить вещи прямо в чемодане, бессмысленно их развешивать, Ликс усаживается за стол, включив серую лампу, и принимается за то, чего не любит — математику. Ему нужно было решить, сколько откладывать денег и при этом не умереть в первый месяц. Его бюджет уже уменьшился в половину, а мог исчерпаться и весь за раз, но, благодаря хоть какому-то везению, наконец, заметевшему омегу, ещё в автобусе Ли нашёл в кармане куртки семьдесят одну тысячу пятьсот вон. Скорее всего, какая-то сдача в магазине, которая сейчас наполовину оплатила этот номер, за семь дней который стоял сто пятьдесят тысяч вон. В кошельке у него сейчас оставалось семьдесят восемь тысяч пятьсот. Не густо. Ему нужно было прожить на этом, пока не получит первую зарплату, которая ещё неизвестно какая. Погуглив, Ликс узнал, что минимальная зарплата посудомойщика (тут лицо омеги скривилось) что-то около трёхсот пятидесяти тысяч вон. Плоховато, на таком далеко не уедешь, и даже не уйдёшь. После мучительных расчётов, без учёта каких-то деталей, всех неожиданностей, платы за аренду квартиры, в которой будет жить после оплаченной недели в гостинице, и ещё всего-всего, получилось, что, чтобы за шесть месяцев накопить нужную сумму, нужно откладывать как минимум двести сорок тысяч, а может и больше, Феликс уже сильно хотел спать и сильно не хотел расстраиваться, поэтому считал быстро и закончил меркой на глаз. Ему не очень понравилось, но сейчас зато было где поплакать. Хотя даже на это сил бы не хватило. С отвратительным настроением, зудящим от невыплаканных слёз горлом и мыслях о том, что он неудачник и не сможет ничего сделать и накопить, Феликс рухнул в постель и почти сразу уснул.