Французский?

***

– Конечно, это всё замечательно, но я тебе попозже перезвоню, – почти выдохнула я, зажимая телефон между ухом и плечом и лихорадочно застёгивая сумку. – Очень сильно опаздываю! В трубке прозвучало что-то ободряющее, пожелание удачи, но я уже почти не слышала. Пальцы сами нашли кнопку завершения вызова. – Да-да, спасибо, я бегу! – бросила я уже в никуда и, не глядя, сунула смартфон в глубокий карман чёрной куртки. Ткань была ледяной, но внутри кармана уже через секунду стало уютно и тепло. Я проделала тот же манёвр с другой рукой, пряча ладонь от колючего осеннего ветра. И снова – эта всепроникающая, тотальная стужа. Холодно. Просто до костей, до мурашек на коже. Не спрашивайте, лучше просто помолчите и посочувствуйте. Воздух был влажным и леденящим, а весь мир вокруг утонул в густом, молочном тумане. Он стелился по земле, окутывал огни фонарей призрачными ореолами, скрывал очертания домов и машин. Водители на дорогах ругались, протирая стёкла, их мир сузился до пятна света перед капотом. А мне этот туман был почти союзником – он скрывал моё запыхавшееся, нелепое бегство. Я не шла. Я не брела. Я бежала. Врезалась каблуками в асфальт, сбивая дыхание, мать его, в этот институт! Опаздывала уже на добрых полчаса. А самым обидным было то, что я опаздывала на свой же автобус – тот самый, что увёл от меня вперёд красными огнями задних фар. Я ведь не машина, чтобы соревноваться с ним в скорости, верно? До остановки оставались считанные метры. Я увидела его – этот чёртов транспорт! – уже отъезжающим от тротуара. Инстинктивно я взмахнула руками, крикнула что-то невнятное и полное отчаяния: «Постойте!». Но он лишь дымил выхлопом, равнодушно растворяясь в пелене тумана. Сердце упало и замерло где-то в районе желудка. Вот же прекрасный день задался! И знаете? Я вовсе не расстроилась. Ну, правда! Вместо досады внутри вдруг вспыхнул азарт, дикий, почти детский интерес. Это было вызовом. Соперничество. Я, мои кроссовки и моя упрямая воля против всей общегородской транспортной системы и безжалостного времени, которого мне вечно не хватало. Не сбавляя темпа, я помчалась дальше, сломя голову, на первую пару по французскому. Ту самую, на которой у нас должен был появиться новый преподаватель. Пока я бежала, мозг лихорадочно прокручивал возможные сценарии: каким он будет? Строгим седовласым профессором? Или, может, суровой дамой с шиньоном? Сюжеты из прочитанных книг и просмотренных сериалов накладывались друг на друга, создавая нелепые картинки. Я всегда посмеивалась над такими шаблонами, считала их пресными и неправдоподобными. С лёгкой усмешкой на губах я завернула за последний поворот – и вот он, мой институт, монументальный и такой родной. В голове сама собой поставилась жирная мысленная галочка: «Успела!». Ну, может, и не на всю пару, но на большую её часть – точно. Пулей влетела в знакомые распахнутые двери, на ходу крикнула что-то вроде «Доброе утро!» удивлённой вахтёрше и помчалась к лестнице. Четыре этажа пролетели как одно мгновение. Вот он, нужный коридор, ряд одинаковых дверей… Ориентируясь по номерам, я замерла перед нужной. Глубокий вдох. Попытка унять бешеное сердцебиение. Медленный, дрожащий выдох. Сжала кулак и тихо, почти несмело постучала. В ответ – тишина. Решив не ждать, я приоткрыла дверь и… Оказалась в эпицентре всеобщего внимания. Десятки пар глаз мгновенно уставились на меня, прервав тихий гул лекции. Я растерянно огляделась и наткнулась взглядом на него. На преподавателя. Он стоял у доски и смотрел на меня с лёгкой, едва уловимой усмешкой. Молодой. Слишком молодой для профессора. Под этим взглядом в горле встал комок. Я сглотнула, пытаясь протолкнуть его, и заговорила, сама не узнавая свой собственный, сдавленный и виноватый голос: – Ээ… Простите за опоздание, можно войти? – и сама удивилась, как высоко и неуверенно прозвучало. Я вопросительно подняла брови, всё ещё изучая его лицо. В аудитории повисла гробовая тишина, которую, наконец, прервал его голос – спокойный, бархатный и на удивление приятный. – Что ж, входи, – он легко кивнул в сторону парт. – Но после пары останешься и объяснишься по поводу опоздания. Я, не в силах спорить, лишь кивнула и поплелась на своё привычное место, чувствуя на спине тяжёлые взгляды одногруппников. – Для таких случаев, – продолжил он, обращаясь уже ко всей аудитории, но глядя на меня, – я написал на доске своё полное имя и контакты, чтобы не переспрашивали много раз. И постарайтесь впредь приходить вовремя. «Ага, конечно, буду я ещё вас слушать», – пронеслось у меня в голове саркастической мыслью. Он разорвал наш зрительный контакт и повернулся к доске, продолжая объяснять тему. Я выдохнула с облегчением. Ну, всё не так уж и плохо.

***

Пара пролетела на удивление быстро и интересно. Под конец я уже выстроила в голове гениальный план-капкан: как только закончится пара, я мгновенно сольюсь с толпой сокурсников и, как невидимка, незаметно выскользну из кабинета. А там – хоть трава не расти. Всё было просто. Но, как известно, простое имеет свойство превращаться в невероятно сложное. И вот по всему кабинету раздалось долгожданное : « Пара окончена, можете быть свободны ». Я, как и планировала, мгновенно вскочила и стала частью людского потока, хлынувшего к выходу. Мы дружной толпой спустились по лестнице, я была почти уже в коридоре, почти свободна… Но… – А ты ничего не забыла? – раздался спокойный, но твёрдый голос прямо рядом со мной. Я замерла на месте, превратившись в статую с широко раскрытыми глазами. Хотя нет. Услышав ещё пару слов, которые благополучно пролетели мимо ушей от преподавателя, я медленно, на сопротивляющихся мышцах, повернулась на сто восемьдесят градусов. Походка моя была виноватой и неуверенной, точно у пойманного на шалости котёнка. – Да?.. Нет, вроде бы… – я нервно улыбнулась, пытаясь сообразить, что же я могла забыть. Аудитория опустела, и мы остались одни – я и молодой лектор. Он спокойно закрыл дверь, прошёл мимо меня к доске и начал стирать меловые надписи, готовя класс к следующему занятию. – Ничего не хочешь мне сказать? – спросил он, не оборачиваясь. Мой взгляд скользнул к углу доски, где мелом было аккуратно выведено: «Иван Валентинович Бессмертных». Я вернула взгляд на собеседника. Он повернулся ко мне, скрестил руки на груди и изогнул бровь, как бы подтверждая свои слова. Я театрально вздохнула и закатила глаза, изображая лёгкое раздражение. – Причина довольно простая – автобус уехал, – пожала я плечами, ожидая формального «на первый раз прощается» и возможности уйти. – И всё? – Иван Валентинович смотрел на меня с немым недоумением. – Это всё, а ты из этого целую масштабную проблему делала. Он продолжал смотреть на меня оценивающим взглядом, и мне стало немного не по себе. – Ну, а теперь идти можно? – выдавила я уже совсем тихо. Он вздохнул, и в его взгляде читалась лёгкая усталость. – Иди. Что с тебя взять. – До свидания, – бросила я через плечо и уже быстрым шагом направилась к выходу, жаждая свободы. И почти уже за дверью я услышала его тихий, насмешливый ответ: – "À bientôt, chérie." Дверь захлопнулась. Я прислонилась к прохладной стене в коридоре и снова вздохнула, но на сей раз – с досадой. Надо было учить французский, а не забивать на него. Как говорится, даже на журфаке французский пригодится. Особенно когда твой новый преподаватель – молод, умен, чертовски красив и явно не собирается тебя отпускать. Мало ли, пристанет — так можно было бы послать его на французском, разъясняя во всех красках, почему я это делаю. Никто на такое даже не пискнет, можно совершать такую шалость прямо на людях. А так... Спасибо, что хоть новый препод не педофил.