Новогодней ëлкой по лицу или с днём рождения, Тилльхен-бесчувственная тварь

«День рождения… Опять?!» — вскочил с кровати Линдеманн, но головная боль с похмелья быстро уложила его обратно на подушку. «Срочно выключить телефон! Этот грёбаный телефон!»       На экране уже высветилось миллион уведомлений: ВК, инстаграм, пропущенные звонки, просто сообщения… Что всему миру нужно было от него? Это не тот день, который он хотел провести, отвечая на весь этот бред, собственно, таких дней не было… Разве что под очень хорошее настроение или пару бутылок алкоголя.       Выйдя в гостиную, мужчина почувствовал запах хвои ещё не убранной новогодней ёлки, пусть стоит до конца месяца, а может, зимы, а может пока не осыпется, или пока прислуга не уберëт. «О-о-о-о… Кофе, самое то!»       Тишину в доме нарушил звонок домашнего телефона. «Надо было выкинуть его к чертям, когда только установили!» — уже разозлился Тилль, но вовремя вспомнил, что этот номер известен только участникам его группы, он был как раз для таких случаев, когда основной номер был вне зоны доступа. «Бля, ну всё равно… Не хочу». Снова звонок. — Алло… — прохрипел он в трубку. — С днём рождения, Тилльхен!!! Зовёшь бухать? — проревело сразу пять голосов. — Нет, сегодня не в настроении.       Послышался недовольный гул. — Да как нет-то?! — Нет и всё.       Тилль не хотел ругаться, но пить в о-о-о-очень шумной компании желания также не было. — Мы тебе всё припомним, — опять хором или хоррором? — Боюсь…       Дружный смех. — Не передумал? — Нет. — Значит, сами пойдём куда-нибудь в бар без тебя! — акцент на последние слова. — Удачи.       В голове начала играть мелодия песни Рихарда «We Are Together». «Заебись, настроение, прощай…»       Тилль не любил эту песню и одновременно с этим обожал еë. Она вызывала тоску по прошлому, по относительно беззаботной и стопроцентно безбашенной жизни, и она вселяла надежду на что-то… Хотелось плакать, но не от боли, а от немой скорби, после которой всегда оставалась пустота, она каждый раз была последней эмоцией. Дальше только новый цикл, повтор, перерождение.       Эти эмоции нельзя объяснить, только понять. «Кому Рихард посвятил еë?..» — беря акустику, перебирая струны, думал Тилль. «А разве важно? Главное, что я знаю, как еë сыграть, не зря гитару купил». — Ведь всё, что у нас есть —       Этот момент,       Лучше, когда острота держит нас здесь…       Мы вместе, словно один,       Словно один и останемся…       Продолжая играть, он замолчал, а после выдохнул: — Я просто Бог английского! А теперь время жрать.       Жаря подобие яичницы, он снова запел, но теперь: — Это должно быть свежим и хрустящим, Нежным и бескотным, будет оно свежим, тогда готовить не нужно!       Злобный смех заполнил кухню.       Позавтракав (ближе к обеду), он снова вернулся к гитаре, наигрывая мелодию, Линдеманн погрузился в некое подобие транса.       Трель звонка входной двери вернула его обратно. — БЛЯДСКИЙ ЗВОНОК! — но агрессия сошла на нет, еë сменило осознание того, что это входная дверь, значит, ворота пройдены, значит, у него есть ключ-карта от них, а ещё собаки спокойны, значит, свой… Своих только пятеро, с картой двое — Кристоф и Рихард, Кристоф против Тилля никогда не идёт — понятливый, хороший друг, а вот Рихард — ебучий анархист-бунтарь-авантюрист (и лучик света)… — Привет, — без эмоции сказал он.       Тилль прекрасно знал, что это защитная реакция, если он обнимет Круспе, тот повеселеет, а если хлопнет дверью перед носом, то будет совсем «не обидно», на лице ведь равнодушие, значит, не задел. Словом это жест вроде «Я хочу быть рядом, но не понимаю, какие эмоции показать, и если ты отвернëшся, я сделаю вид, что ожидал этого, чтобы не выглядеть глупо». — Чё припëрся? — Тилль не был зол, просто думал, что Рихард от такого обращения лишь вздëрнет носик и, слегка надув губы и покраснев, уйдёт, бросив на прощание лишь: «Ничего, ебучая одинокая сволочь» или «дерьма кусок», или «бесчувственная тварь», или «депрессивно-пассивный моральный урод», у него было много прозвищ для Линдеманна. — Да просто подумал, не хочу сегодня опять бухать, только новый год был, а впереди ещё много праздников, вот не пошёл никуда, а дома такая скука. — Пойди до борделя прогуляйся. «Игра началась, что он скажет дальше?» — Ладно, — слегка кивнул Рихард и ушёл, не сказал больше ничего. «И зачем я его прогнал…»       Снова гитара в руках и куплеты песни Круспе. «Могли бы кофе выпить, поболтать».       Какая-то тихая злость отступила, теперь господствовала печаль. «Он не хотел оставлять меня в этот ужасный день».       Удар по струнам. «Я скучаю по нему. По человеческому общению. Он единственный, кто понимает меня».       Вот чего, чего, а рыдать мужчина был не настроен. Подумаешь, друга послал к шлюхам, ещё свидятся, не велика потеря.       Тилль вышел на балкон с очередной чашкой кофе и сигаретой. «Холод собачий!»       Растопка камина не заняла много времени, уже через четверть часа мужчина сидел в кресле, прикрыв ноги пледом. В такие моменты чувствуешь себя таким старым… Вот, казалось раньше, кому нужны эти пледы, посиделки у огня и колючие вязаные носки. А потом, в один момент, они становятся нужны. «Как общение с Рихардом». — Да почему он?! — яростно кинул книгу, которую даже не открывал, просто держа в руках, Тилль. «Почему все мысли возвращаются к его уходу?! Думать больше не о чем?!» — Нужно помыть посуду после завтрака.       Гремя тарелками, мужчина не сразу услышал звонок в дверь, снова входную. «Рихард? Пусть будет он. Было бы неплохо снова увидеть его лицо без надменной пафосной маски и косметики».       Открывая дверь, Тилль сам не заметил, с каким лицом делал это. — Ух ты… Ждал меня? Выглядишь как мальчик, открывающий подарок… Допустим, на Рождество, — смеялся Рихард. — Я это… — он резко посерьëзнел. — Прогулялся до борделя, постоял там и вернулся — замёрз. — Дурак… Я имел в виду… — Я знаю, о чём ты говорил, — перебил его Круспе. — Проходи. — Сразу бы так, а то послал хер знает куда. «Нет, не без маски…» — Что делать будем? — по-хозяйски усаживаясь на край стола, стоящего на кухне, спросил Круспе. — Не знаю, — но вдруг Тилля посетила чудная идея. — Хотел ёлку убрать. Поможешь, раз пришёл?       На секунду глаза Рихарда блеснули, но вскоре снова приняли равнодушный вид. — Ну-у-у… Что мне за это будет? — Ты как маленький, — вздохнул Линдеманн. — Ну по сравнению с тобой, дед Тилль. — Сучок. Сам всё сделаю. — Да ладно, помогу, а то ты ещё рассыпешься ненароком… — вздохнул Круспе, сдерживая смех. «Промолчу».       Они сняли все немногочисленные игрушки, пару метров мешуры чёрного цвета, он был каким-то матовым, и гирлянду, которая, как помнил Рихард (он был одним человеком, посетившим этот дом в Рождество), горела только синими огнями. Они сложили всё это дело в ящики и убрали на чердак до следующего года. Рихард надеялся, что именно он поможет Тиллю потом достать их. — Теперь ёлка, вынесешь, а я пока робот-пылесос найду, или это по-твоему нечестно? — Нет, всё в порядке.       Рихард понятия не имел, надо ли как-то еë чем-то обвязать, обрезать ветви или просто вынести еë и кинуть где-нибудь возле ворот, чтобы забрали потом? В конце концов, он решил просто взять и выкинуть еë. — Ты не видел… — буркнул Тилль, но не договорил. — ТИЛЛЬ! ПРОСТИ МЕНЯ!       Рихард кинул ёлку, макушка которой заехала Тиллю по лицу, когда тот внезапно зашёл, и бросился к нему. — Бля-я-я… Обои кровью испачкал, — горестно вздохнул Линдеманн, пока Рихард не знал, куда себя деть и как не провалиться от стыда в преисподнюю, потому после этого в Рай его не пустят, по крайней мере, он так думал. — Прости, — ещё раз повторил Круспе и хлопнул мужчину по плечу, большего он никогда не позволял себе, уж точно не дома, вне сцены. — Да ладно тебе, всё в порядке. — Ну я же вижу, что нет, кому ты тут заливаешь? — Сейчас промою раны, вытру как-нибудь обои и всё, иди ёлку выноси.       Рихард кинул еë на площадку недалеко от дома, на которой уже валялись пара деревец, и, одарив еë ненавистным взглядом, показал фак. — Ну как ты? — Да пиздец, Рихард, я истекаю кровью и скоро умру, это же пара царапин из-за хвоинок! — жалобно взвыл Тилль. — Пошёл ты…       Круспе сидел на кухне и пил кофе, стряхивая пепел с сигареты в блюдце из-под чашки, пепельницу он не нашёл, а на балконе курить не хотел, а зачем, если Тилль придёт, побесится да и успокоится? — Хули ты тут дымишь? — грозно спросил Линдеманн. — Нельзя?       Вопросы без ответов — их не любит никто. — Я у тебя гитару на кровати видел, у Пауля такая же. Он к тебе наведывается? — Ревнуешь? — На кой ты мне сдался, старый пень. — К чёрту клички, у меня имя есть. — Хочешь, чтобы я звал тебя по имени?       В тёмной кухне повисло молчание. Как вдруг Тилль задал вопрос, взятый из ниоткуда, но довольно интересный. — Цвен, сыграешь мне? Твою песню про «мы одно целое» или как там еë?       Тилль прекрасно помнил название, но зачем Рихарду знать об этом? — Ты замечал, что из всех в группе, только ты меня так называешь? — Да, есть в этом что-то… Чувствую себя особенным. — Ха! Особенным!       Линдеманн замолчал. «Не ответил… Не сыграет. Надо молчать больше, может и перестану потом убиваться из-за насмешек?» — Ну пойдём. Одно ты моё целое, — мужчина посмеялся. «О, сыграет».       Они сели в гостиной перед камином, Тилль выключил свет, их лица обрамлял тёплый желтовато-рыжий свет, с голосом Круспе и гитарными переборами мешался треск древесины в огне, всё это создавало какую-то неповторимую атмосферу гармонии, спокойствия и защищённости, будто ничто и никто не отнимет, не уничтожит их маленькую радость быть в обществе друг друга, просто быть рядом.       Зимой темнеет рано и, глянув в окно, Рихард встал и положил инструмент со словами: — Ночь уже, я пойду. «Тоскливо будет без тебя». — Пойдём, провожу до ворот. — Какая честь, до ворот?! — Рихард снова смеялся, но теперь открыто и искренне, Тилль любил такого Круспе.

***

— До скорого, круто, что не набухались. — Ещё бы. Мужчина потянулся к Рихарду, чтобы обнять, тот сначала стушевался, но потом будто засветился. — Тилль. — Щас отпущу, потерпи. — Я не об этом, — сильнее сжимая плечи друга, пробубнел ему в плечо Круспе. — Ты говорил, что чувствуешь себя особенным, а я посмеялся. Так вот, ты особенный не потому, что называешь меня по-другому, есть в тебе что-то… — А дальше: люблю тебя, Тилльхен, пойдём, ты отымеешь меня, как последнюю сучку. Был бы классный подарок на день рождения, — с этими словами мужчина сделал пару движений бёдрами. — Как с тобой разговаривать… Я тебе душу открываю, а ты вот так… — Ну не обижайся, — всё ещё не выпуская друга из объятий, извинился Линдеманн и погладил Круспе по затылку. — Иди нахуй, Тилль. — Ты уже который раз назвал меня нормально, по имени? — Иди. Нахуй. — Хорошо. Пока, Цвен. И спасибо, что пришёл, помог, что спел и на гитаре поиграл, у меня сегодня ни разу нормально не получилось. — Ты пел эту песню?! — радостно выкрикнул Рихард. — Ага, до встречи.       Тилль ушёл, а Рихард ещё пару минут смотрел на окно, в котором горел свет. — Что ж, Тилль Линдеманн, я Вас очень люблю, Вы тот человек, для которого я бы пел каждый день: утром, в обед, вечером и перед сном.

***

— Блядь… Как последнюю сучку… Кретин, ты вообще головой думаешь? — возмущался Тилль на отражение, но то лишь смотрело на него в ответ глазами, полными ненависти.       Он вернулся к огню и сел туда, где был Круспе, недалеко от себя он заметил какой-то конверт и маленький свёрток из чёрной бумаги, запрятанный в складках пледа.       В конверте была стопка денег и записка: «Уверен, ты потратишь всё на бухло или что-то подобное, поэтому желаю тебе крепкого здоровья».       Тилль улыбнулся. «Вот чёрт, знает, за какие струны дëргать».       В свёртке лежало кольцо с черепом. — Чёрт… Точно чёрт.       В кармане джинс завибрировал телефон. — Тилль? Чего это он… — спросил самого себя Рихард. — Привет. — Да, привет. Я тут кольцо нашёл.       Рихард широко улыбнулся, он думал, что Тилль либо не найдëт, и оно потеряется, либо выкинет, либо ещё что-то, не зря же он «бесчувственная тварь»? — Обручальное? Просто померил, а оно на безымянный палец, — хмыкнул мужчина, а потом решил добавить: — Левой руки. — Блин, Тилль, я не… Не рассчитал. — Придётся ему на комоде в шкатулке лежать… — А ты бы его носил? — По праздникам. — Потом найду такое же, но по размеру. — Ага, вместе искать пойдём, — смеялся Линдеманн. — В общем, нравится? — Послание твоë… Сохраню эту бумажку, потом буду тебе вспоминать, кем ты меня считаешь — алкашом и наркоманом. Всё. — Это шутка была. — Ладно, не буду тебе самооценку портить. Пока. — Пока.       Чуть помолчав, Тилль выдохнул негромкое «спокойной ночи» и бросил трубку.       Через несколько секунд ему пришло сообщение: «Да-да, Тилльхен, спокойной ночи».