правила пользования газом

Очередной дом, в который они переехали с нянечкой, пах сухой пылью и застарелым страхом. И Юни это, конечно, не понравилось. Слишком темно, слишком отдалённо от дороги и других людей, слишком… безлюдно. Всё слишком — и всё как-то не радостно. Они слишком быстро переехали из прошлой их квартиры, оставив большую часть вещей… словно бежав от кого-то. Нянечка ничего не объяснила толком, лишь нервно улыбнулась, посоветовав «не брать слишком близко к сердцу», а мама не отвечала на звонки, заставляя девочку вставать на носочки, перекладывая телефон из одной руки в другую, пока не заметили и не отругали строго. Ей не нравилась эта место. Но куда она могла ещё обратиться? Поэтому Юни лишь цеплялась за полную руку, стараясь не затеряться в незнакомых улочках. Улочках, которые она будет видеть лишь из окна. Тёмные углы днём лишь притаивались под косыми неровными лучами солнца, разрастаясь, словно самая противная плесень ночью — и Юни пряталась под одеяло каждый раз, тихо шепча тихую песнь, что слышала так давно. Только вот это не помогало. Тихое шипение радио на кухне, и тусклое свечение лампы под потолком не помогали так сильно, как хотелось бы ей — лишь оттеняли страх, заставляя тот сворачиваться где-то под грудиной, затаиваясь. Если бы Юни могла, она бы осветила каждый уголок и не давала тому погаснуть никогда. А ещё лучше — ушла бы отсюда. Но она не может. Почему? — спрашивает она себя отчаянно, когда очередной скрип заставляет раскрыть глаза широко, пока кошмарные картинки продолжают ещё застилать взор — и остаётся на месте, ощущая, как мрачное отчаяние плывёт по тому, что зовут сердцем — лёгкими — внутренностями — Нянюшка ли? Или же нежная просьба — приказ матушки? Нет, — отзывается мир сновидений, пока яркий огонь исчезает под веками — потому что она должна уничтожить это сама. Чувство мрачное, то, что она чего-то не может понять никак — не оставляет её одну никогда — даже когда она учит старательно материал под присмотром няни-гувернантки, честно стараясь не отвлекаться. Но лишь терпит поражение, заставляя разум опустеть, а мысль — потеряться в бесконечном напряжении, всё никак не отпускающем. Юни умывается прохладной — уже почти ледяной водой, пожимая плечами, покрывшимися мурашками от чьего-то настойчивого взора — и долгим взглядом провожает уходящую за необходимыми вещами няню, сползая с подоконника. И снова открывает путанные заметки — те, которые никогда никому не покажет. «Снова упала лампа со стола ночью. Няня думает, что это я столкнула во сне, но это не так — » «Продукты портятся слишком быстро, даже в холодильнике, но тот работает исправно.»

«Что-то смотрит на меня всё время»

Тихий, уже приевшийся стук часов позволяет не потеряться в пространстве — и Юни замирает на неудобной кровати, переворачиваясь на другой бок, убеждая старательно, что ей послышалось. И замирает на месте — когда снова слышит тот. Тихий звон стекла не спутать ни с чем — и Юни, едва приподнявшись, смотрит в не зашторенное окно — но за ним никого нет. И холодок пополз по коже, когда тот снова повторяется. Страшно. Юни тихо сползает со спального места, заворачиваясь в тонкую ткань, словно в последнюю преграду — и тихо идёт к двери, за которой скрывается коридор. Чёрный, пугающий. Ей нужно лишь пройти пару шагов — и она будет у нянюшки, что успокоит сознание, как было всегда, после тех снов кошмарных, так похожих на настоящее — И останавливается. Дверь в ванную комнату была открыта. Воздух, так необходимый, Юни не может даже проглотить — словно лёгкие забиты до отказа липким осознанием — и единственное, что ей остаётся — это всматриваться напряжённо в собственное отражение, такое тусклое в сумерках. Эфемерное, едва существующее. И бежит, со всей силы буквально вваливаясь в комнату, заставляя нянюшку закричать от испуга — и вцепляется в одеяло, натягивая то на голову в страхе, резко отстраняясь от рук чужих, пытающихся успокоить. Стук был из зеркала. В ванную комнату она боится заходить ещё неделю точно — а набраться смелости, чтобы оставаться там одной, занимает ещё больше времени, что не может не сказаться не только на сне, но и на самочувствии. Но в зеркало она больше старается смотреть. Никак — ни прямо, ни краем глаза. Ей страшно, ей намного страшнее, чем в тех снах непонятных, когда её зовут почему-то принцессой и надевают на голову странную шапку — и головная боль снова становится её спутником, только ухудшая всё. А ещё, Юни задумывается, чтобы случайно поломать газовую горелку. Или отопление. Знаете, случайно так разобрать/сломать кран, и газ, заполнивший помещение, может вспыхнуть от любой искры… Только Юни потом вспоминает, что она не одна — и ей жалко няню, её нежную, милую нянечку, что так много делает для неё. Себя Юни уже давно не жаль. Стоит лишь ненароком разбить парочку вещей, оставить мясо портиться, пока никто не замечает, не глядит так пристально — и вот женщина со вздохом выбрасывает уже испорченные продукты, садясь за стол писать новый список. Юни крутится вокруг, тихо под руку шепча, что ещё бы стоит сделать — и нервно косится в проход на второй этаж. Словно ожидая, что кто-то выскочит. Тишина — такая долгожданная, желанная — лишь заставляет поторопиться. Найти батареи — отломить переходник — перейти к следующему. И так по кругу, пока голова не закружится, то ли от слабости, то ли от осознания. Ванная — последнее место, куда бы она хотела зайти сейчас — но отступать некуда. И Юни открывает дверь тихо, словно ожидая, что кто-то выскочит в то же мгновение, впившись зубами в горло - И выдыхает тихо, проходя к газовой колонке, стараясь не оборачиваться. «В случае утечки газа, проветрите все помещения и вызовете специалистов», виднеется надпись уже почти стёртыми чернилами — и кажется жестокой насмешкой. А кого ей вызывать, если что-то старается если не убить её, то истощить? И Юни подходит ближе, замахиваясь со всей силы — и ломает тонкую трубку, подходящую к большому аппарату. Что-то трещит, недовольно хрипит, заставляя остерегаться — и девочка выскакивает из помещения, стараясь добежать до комнаты — и закрывает с размаху дверь, морщась, когда чувствует резкий запах тухлого, всё больше распространяющийся по дому. И заползает на кровать, открывая окно широко-широко. И отсчитывает секунды, пока сердце не замрёт, и высовывается наполовину, присаживаясь на подоконник ногами наружу. «Три, два -» Звук — звонкий, громкий, заставляющий закрыть уши, пока голова кружится и звенит следом — оглушает напрочь. Так, что Юни лишь чувствует, как что-то толкает её резко, заставляя потерять равновесие и вылететь на улицу — и удариться о что-то, заставляя потерять сознание. Гул так и не проходит, как и боль, сковавшее тело, когда Юни открывает глаза, видя перед собой плачущую няню — но не это её волнует. Она приподнимается резко, ощущая, как тошнота медленным, но неотвратимым комком поднимается по пищеводу, и смотрит-смотрит-смотрит на пламя, что пожирает её кошмары и страхи жадно. И смеётся. Наконец её кошмары исчезнут - мелькает мысль, пока сознание всё утекает сквозь призму сознания непременно - и Юни засыпает, пока чернота неотвратимо захватывает зрение. Наконец она сможет выспаться.