Не как у людей

Гребаный Коннор. Гребаный Коннор на его гребаном диване в его гре… доме. Сидит. Смотрит телевизор. Взгляд такой рассеянный, что мажет по стенам-фотографиям-виниловым пластинкам. Как будто бы ему и правда интересно. Хэнк пробовал разговаривать с голосовым помощником — с умной системой — в полицейском офисе. Порядочно давно, еще когда был трезвее по утрам, а русская рулетка в первую субботу месяца не превратилась в закоренелую привычку. Пробовал, сначала потому что заставлял Фаулер, потом — из вредности и ребяческого любопытства. Так вот, эта механическая херь выдерживала ровно пару-тройку вопросов, прежде чем Хэнк выносил безапелляционный вердикт: «Кусок сраного пластика». Ни один живой разумный организм не станет терпеть в свой адрес больше трех оскорблений подряд и без явной на то мотивации. А «умный» помощник терпел. И Коннор терпел. Только вот… Хэнк зябко складывает на груди руки — холодно, и времени заменить проклятое разбитое окно со вчера так и не обнаружилось. Весь день возится с этим вот. Как приговоренный. Так, и о чем это он?.. Ах да. Только вот между Коннором и «умным» (кто вообще так решил?) помощником есть неуловимая разница. Коннор — безупречно вежливый и нейтрально-дружелюбный — умеет подъебывать. Хэнк переступает с ноги на ногу — босым на выстуженном сквозняком дереве не очень-то и приятно. Особенно, когда посреди его гостиной — прямо в центре — сидит это. И смотрит телевизор, да. Хэнк может поклясться, что нежданный взгляд в спину жжется, забирается под лопатки и трогает нутро липкими пальцами. Годы работы в участке шлифуют интуицию до зеркального блеска. А что заменяет интуицию андроидам? Коннор шевелится, чуть поводит плечами в выглаженном пиджаке. Как будто чувствует — и взгляд, и мысль, и намерение. Переводит взгляд левее, на девять часов — так что становится виден и кончик носа, и ровный профиль генетически невозможного существа. На губах простая до детской искренности улыбка, раздражающая прядь волос — запрограммированная падать на чистый лоб точнехонько слева — тут же. Только диода не видно. Хэнк не может сказать почему — не хочет отвечать себе на этот вопрос — но диод Коннора выворачивает его наизнанку. Проклятый кружок похож на клеймо, каким его отец помечал домашних коров на ферме. Хэнк ждет, что Коннор повернет голову нормально — посмотрит на самого Хэнка, скажет какую-нибудь андроидскую дурь, Хэнк в ответ сострит на грани шуточек из дешевого паба — и разговор завяжется. Бессмысленный, дурацкий и колкий, но — разговор. Но Коннор смотрит на девять часов, как прикованный — будто отключился, ушел в спящий режим и ждет, когда хозяин ненароком заденет провод. Хэнк вздыхает. То есть вздыхает. Пассивно-агрессивно — так, чтобы перекрыть взорвавшийся ревом баскетбольный матч; так, что даже самый грубый датчик звука обнаружил бы раздражитель. Но Коннор смотрит на девять часов — прямо в стену — и Хэнк готов поклясться, что диод у него в черепе пересвечивается сейчас желтой светомузыкой. Особая программа «доведи Хэнка до ручки». Но для этого нужно будет обойти и посмотреть, а Хэнк — Коннор плавно отворачивает голову вправо — до откровенного по-машинному. Поднимается, делает вперед два мягких шага и опускается на корточки. Рука Коннора — гладко-теплая, без единой мозоли и возрастных морщинок — опускается на затылок дремлющему Сумо. Сумо вздрагивает самую толику, узнает, и беспрекословно расслабляет развесистые уши. Хэнк не может видеть через спину Коннора (хотя очень пытается прожечь ее насквозь), не может слышать тихое, довольное фырканье Сумо — но чует, как тот щурится; чуть пододвигает голову и перекладывает левую лапу поближе к Коннору — чтобы подольше, помягче; чтобы этой гладко-теплой руке было удобнее делать то, что приносит столько уютного удовольствия. Если бы Хэнк был животным — он поступил бы ровно так же. Но Хэнк не животное, а Коннор не человек. — Чего пристал к нему? — ворчит Хэнк, признавая двойное поражение; проходит за спиной Коннора на кухню, чуть сутулясь. — Он же спит. — Ему так нравится, — отвечает Коннор с услужливой заминкой — вдруг Хэнк захочет еще что-то добавить? — Я слышу, как меняется тональность дыхания и вижу — как тонус мышц. Они расслабляются и… — Господи боже, — перебивает-ворчит Хэнк, распахивая дверцу верхнего шкафчика. Та приветливо обрушивает навстречу открытые пакетики из-под специй и погружает в клуб пряной взвеси. Хэнк закрывается рукавом, глухо кашляет — выглядит, наверное, донельзя глупо, еще и при — — Тональность вашего дыхания тоже изменилась, — невозмутимо сообщает голос Коннора из-за спины. — Я сказал что-то не то, лейтенант? Хэнк медленно оборачивается, вытирая рукавом выступившие слезы. Коннор смотрит нейтрально-дружелюбно и безупречно-вежливо. То есть подъебывает. Хэнк отворачивается первым, почти сразу, потому что — Потому что осознание валится разом и одновременно. Подготовленные, заряженные пушки стреляют одним залпом со всех углов и — прямо ему в голову. Мысли в кровь и мясо. Он стал не очень-то приятным человеком с тех пор, как погиб его сын — и да, эта фраза уже дается ему сравнительно проще, почти безболезненно честно. Он ожидаемо начал пить и никогда не корил себя за это, потом ушла Сара, тоже ожидаемо — переехала в Канаду — и они прекратили поддерживать связь, которая ранила обоих. Не подсел на «красный лед» только потому, что тот врач — Тот врач. Хэнк все еще не может о нем думать. О той ночи. О разбитой челюсти медбрата; о пластиковом лоскуте, слезающем с лица андроида-врача; о плачущей Саре — у него тогда обнаружились силы худо-бедно ее успокоить, а себя — уже нет. Так и не нашлись. Он знает, что стал не очень-то приятным человеком. Настолько, что единственный, кто теперь может его вынести — это машина. Специализированная модель RK800 или как там его. Ограниченная серия. Экспериментальный образец. Бла-бла-бла. Хэнк переводит взгляд левее — на девять часов, да. Коннор уже рядом, на расстоянии вытянутой руки — стоит перед самым порогом кухни, как трогательный вампир, ожидающий приглашения. Глаза серьезные, в уголке губ — напряженная складка. Сомнение? Сожаление? Хэнк предпочел бы такие мелочи не замечать, но что уж теперь. Говорит первое — такое ненужное, но необходимое: — Извини, что я… — «приставил пушку к твоему лбу», — вспылил. Там, на мосту. Сам удивляется, как ловко и ладно вышли слова. Искренне. Будто человек с человеком, и — Тут же приходит поганое: перед кем извиняется? зачем? Глаза у Коннора неестественно-живые и внимательные. Голубой диод светится неровно — выбирает поведенческую линию, и Хэнк беззлобно хлопает ладонью по столу. Высохшие хлебные крошки задорно впиваются в кожу. — Ответь сам, — говорит резко — так, что выходит требованием. — Сам? — не понимает Коннор, вскидывая брови, как ребенок. — Сам, — режет Хэнк. — Ответь, что в голову придет. — Я вижу несколько вариантов, уместных для текущей ситуации, — смешно хмурится. — Семьдесят три, если быть точным. — Выбери тот, который нравится. Коннор смотрит открыто и беспомощно — спешно ищет значение слова «нравится» в загруженном словаре, не иначе; невесть с чего подстраивается под капризы Хэнка, хотя с пару часов назад рассказывал ему про «ментальные расстройства» и «личные проблемы», которые не должны мешать общему делу. Хэнк смотрит на диод, хочет выдрать его к чертовой матери, но это желание — само по себе неловкое и непозволительно собственническое, не говоря уже про его исполнение. Думает: зачем вообще полез? Беспричинно докопался до робота, что умнее него на порядки; и теперь ждет — чего? признания собственной правоты? рождественского чуда? Первое он не заслужил ни сегодня, ни вообще. Для последнего — так слишком рано. Круг-клеймо мигает желтым — на одну крохотную секунду — но Хэнка от этого прошивает током. А после — ясное и слишком вслух: — Вы переживали? Глаза у Коннора шоколадные, очень умные и еще — Хэнк безуспешно пытается выжечь новую мысль изнутри — преданные. Как у Сумо, вот честное слово. Эмоции на пластиковом лице разглаживаются — видимо, не нашел ни одного достойного шаблона для своего вопроса; оставил, как есть то свое, дефолтное состояние. — Переживал о чем? — переспрашивает Хэнк. — Что «вспылили», — цитирует Коннор без поддевки. — Тогда, на мосту. Вы переживали, что сделали это? Хэнк машинально (как же он ненавидит это слово) пожимает плечами, хлопковая рубашка на лопатках идет складками. Вспоминает: как приехал домой, выстуженный ветром и снегом, и той зудящей болью, что жжется ледяным; как взял ту самую «пушку» и едва не приставил к собственному лбу — как взгляд зацепился за разбитое окно и поднятый ставень. Подумал тогда: в этот раз чертов андроид не придет, в этот раз — сколько бы он ни поворачивал барабан в револьвере, патрон всегда будет в том, первом выстреле. А он еще не извинился. Пусть перед клятой машиной, пусть, но и извинение нужно не только принимающей стороне — так ведь в дурацких книжках по психологии написано?.. А ему обязательно нужно извиниться. Перед уходом нехорошо долги оставлять. И еще эта дрянная ночь после — душно-черная, липкая от холодного пота на ладонях и между пальцев, полная мятых простыней и постоянных перекладываний подушки «холодной стороной». Если не мокрой. Хэнк кривит губу — знает, что защитный жест; знает, что Коннор наверняка его так и считает. Да и хер с ним. — Вроде того, — отвечает медленно; голос звучит надломлено, фальшиво-хрипло. — Переживал. — Почему? Уже жалеет про «выбери тот, который нравится». У Коула вот такое же выражение было, когда спрашивал, откуда дети берутся. — Ты разве не знаешь? — усмехается. — Ты же… как его там… «мою внешность и голос разработали для гармоничной интеграции». — И сам удивляется, что помнит. — Можешь же проанализировать. Сопоставить на семьдесят три уместных варианта. Коннор хмурится искренне до предательской дрожи в пальцах. — Конечно, — отвечает, как проклятый автомат в магазине. Тут же продолжает совсем по-человечески: — Но вы… — секундная пауза из «желтого». — Вы сказали «ответь сам». И я тоже хочу, — еще пауза, значительно длиннее, — чтобы вы… ответили. Сами. Хэнк думает, нахрена ему все это надо. Понимает ясно и сухо — привык быть с собой честным даже в самую черную секунду — что правда надо, да, но нахрена? В тонких эмоциональных оттенках он не силен. Смешно сказать, но Коннор наверняка разбирается в них получше него самого — на порядки, да. Как и в миллионе других вещей. — Неправильно это, — Хэнк опирается о столешницу ладонью. — Человек, собака или консервная банка — никто не заслужил, чтобы перед ним размахивали пушкой. Я сорвался, но это моя боль. Мне с ней жить, за нее и отвечать. — Вы поделились, как умели. Хэнк поднимает глаза, усмехается недоверчиво. Так мог бы сказать очень терпеливый человек; или тот, кого задеть невозможно. Например — консервная банка. — Живой человек бы мне такого не простил. Коннор пожимает плечами — снова бессмысленный, непрактичный жест и такой непосредственный, что у Хэнка под ребрами стягивается болезненный жгут. — Мне известно, что люди прощают друг другу гораздо более страшные вещи, — убедительно вещает Коннор, правда, смотрит почему-то мимо Хэнка — туда, где стол и перевернутая фоторамка с его мертвым сыном. — Вопрос в точке зрения. Если бы вы выстрелили, я бы не умер. Меня бы перевыпустили. Небольшая потеря. Значит, мне не за что на вас обижаться. — Как ты и сказал, — соглашается Хэнк. — Вопрос точки зрения. И с моей: выстрел в голову — верная смерть, временная или нет. Значит, тебе есть, на что обижаться. У Коннора улыбка мягчит уголки губ, мимические морщинки разглаживаются на лбу и во взгляде танцует крохотная искорка — Хэнк не понимает, отчего из этого слабеет и почти оседает на столешницу, когда Коннор поднимает на него глаза. — Вы говорите мне что я должен чувствовать? Вопрос от и до — подвошный и живой. Шутливый. Хэнк может в этом поклясться. И ни черта это не про поведенческие линии, уместные варианты или «адаптивный подход». Это сплошь живое, искреннее, ростом в шесть футов и с глазами из теплого шоколада. Хэнк объясняет себе: андроиды не способы чувствовать биохимические эмоции, будучи технологическим видом — у Коннора умных слов нахватался — не способны, но они могут их эмулировать. А значит — чисто теоретически — способны создать сознание и выбрать себе личность. А если так — А что, если так? Вот — что? — Ты что-нибудь пьешь? — Хэнк отворачивается от Коннора и от себя. — Только тириум при необходимости, — звучит удивленно, видимо, от резкой смены темы. Тириум — та дрянь, из которой кристаллизуют «красный лед», и она же — течет в жилах «безупречных и совершенных». Хэнк раздраженно дергает дверцы, шуршит пакетиками, пытается отыскать проклятую корицу для теплого молока — да, он пьет не только виски, что бы кто ни говорил. — И что ты чувствуешь, когда пьешь тириум? Коннор присаживается на краешек стола — там, где минуту назад был Хэнк. Диод снова с невидной стороны, и снова можно делать вид, что это не RK800, а Коннор… Как там его? «Коннор-Марк, — услужливо-едко напоминает внутренний голос. — Не делай вид, что не запомнил». — Ничего, — отвечает честно. — Совсем? — Я попробую объяснить, — менторски кивает Коннор-Марк неизвестной по счету версии. — Что вы чувствуете, — он кивает на руки Хэнка, — когда держите кружку? — Вес кружки. — Но не саму кружку, — констатирует. — Вес, материал, плотность, но она не является частью вашего тела. — Конечно нет. — А что вы почувствуете, если она разобьется? — Кружка не может сама разбиться, — отрезает Хэнк. — Разве это важно для объяснения? Они скрещивают взгляды, по-другому не скажешь. Хэнк не знает, как озвучить словами, что да — важно; что разбить любимую кружку самому и обнаружить, что это сделал кто-то другой — разное; что вообще есть — любимые и нелюбимые, и даже безразличные кружки, что — У Коннора взгляд наивно-любопытный, открытый и ресницы слишком длинные. — Допустим, неважно, — ворчливо вздыхает. — Я понял. Твое тело для тебя — просто кружка с функциями. Но у тебя же должна быть программа выживания какая-нибудь. Что-то вроде приоритета собственной… «кружки» над другими. — Она есть, — мгновенно отвечает Коннор. — Поэтому объекты, которые ставят мою «кружку» в приоритет — тоже становятся приоритетными. Это логично. Это ни хрена не логично. Это звучит, как шизофренический бред больного на последней стадии деменции. Хэнк смотрит на невозмутимое лицо Коннора, щурится от яркого света кухонной лампы, в руках прозрачная баночка с корицей, в голове — жженная пластмасса. Коннор тоже смотрит — открыто и прямо, как если бы высказал очередную «умную» мысль, но теперь он молчит, и это похоже на… ожидание? То, которое про «догадайся сам, я не готов сказать об этом прямо», если переводить на человеческий. Хэнк не верит, что это возможно. Хэнк пытается догадаться. Приходит в голову единственное и дурацкое — да нет, не может быть и… — Хэнк поджимает губы. «Держись за мной», — так он тогда сказал перед тем, как войти в квартиру, полную голубиного дерьма. Въевшиеся в кровь привычки, и вот — старый коп с легкостью ставит себя на линию огня, прикрывая андроида, за которым числится столько реинкарнаций, сколько Хэнку никогда не выпить, чтобы осознать. И ведь Коннор, зараза, ни слова не возразил. — Рефлексы, — поясняет деланно-небрежно; откручивает крышку с банки, чтобы чем-то занять дрогнувшие пальцы. — Всегда так делал с «зелеными», а ты выглядишь, как юнец. Уж не обессудь. — Но вы поняли, про что я сказал, — Коннор стреляет на поражение. — Вспомнили. Звучит, будто это жизненно-важно для него — конкретно для этого Коннора и с этим серийным номером. Хэнк отворачивается. Бездумно открывает холодильник, наливает молока в ковшик, добавляет палочку корицы, ставит на газовую плиту. Он — реликт, у него есть даже винил и бумажные книги. — Олдсмобиль, — безжалостно сообщает в пустоту Коннор, наблюдая за синим язычком пламени. — Модель Cutlass Supreme, перестала выпускаться в тысяча девятьсот девяноста седьмом году. Вы до сих пор ездите на ней. Хэнк не знает, что страшнее — то, что робот, которого начали выпускать позже его собственного рождения, читает его мысли; или что он сам — читает мысли робота. Вот этого конкретного. — Я человек старых привычек, — голос просаживается. — Я хотел бы, — звучит уже само по себе странно, — чтобы вы рассказали мне о них. Хэнк смотрит искоса, пытается избежать прямой конфронтации — проигрывает дюйм за дюймом. Взгляд Коннора тянет на себя, вытаскивает изнутри застарелое и больное той своей непосредственностью, ради которой хочется открыться, даже если и после — грудью на ножи. Следом вспоминается дурацкое: «Давайте я провожу вас до дома, лейтенант». «Алкогольное отравление, усталость и обморожение поверхностных покровов снижает ваши когнитивные функции, лейтенант». «Температура ваших пальцев недостаточна для управления машиной. Вероятность аварии составляет не менее тридцати двух процентов. Если позволите, я могу повести». Этот — и дьявола со дна морского достанет. И Хэнк позволил. Ему — андроиду — сесть за руль своей Cutlass Supreme тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года рождения. Машина управляет машиной, что за нелепость. — Хотел бы? — уточняет Хэнк. Крохотная заминка перед ответом — такая, какую допустил бы человек, анализирующий собственную эмоцию. А затем прямое в голову: — Да.