Не как у людей

Хэнк не хочет, чтобы Коннор уходил домой. Эта мысль вкручивается под лопатку ржавым саморезом, травит и парализует мышцы. «…снижает ваши когнитивные функции» — да его нахер переехало самосвалом этой ночью, как еще все это объяснить? Они на кухне, обсуждают дурацкое и бессмысленное. Коннор может поддержать разговор на любую тему, спектр его «эмоций» обширнее выбора алкоголя в домашнем баре Хэнка, и Сумо лежит, виляет хвостом где-то между ним и миской, будто не может определиться. Хэнк хочет до отчаянного — хлопнуть рукой по столу, вытолкнуть андроида за порог прямо посреди разговора — вытрясти настоящее и живое; уколоть так, чтобы больше не возвращался. Отдаленно понимает — сквозь пряно-сладкий вкус нагретого молока — что Коннор уйдет с неизбывно вежливой улыбкой на лице, еще и спокойной ночи пожелает. А на утро заявится с ванильными пончиками и спросит очередную, приторно-учтивую дурость. Только это и останавливает. Правда — только это. И совсем не то, которое… Хэнк не понимает, зачем андроиду — круги под глазами; зачем ему моргать, наклонять голову в тон любопытству, украдкой поправлять галстук искусственными пальцами. Хэнк на грани почти суицидального желания — попросить Коннора сбросить мимикрию, показать пластиковый корпус лица, и вместе с тем — отчетливо знает, что может этого не выдержать. Точно этого не выдержит. — Я, вероятно, вас утомил, лейтенант, — говорит Коннор сдержанное, когда мысли в голове Хэнка раскручиваются до ультразвука, а в кухне глухими секундами стынет тишина. — Теперь, когда я убедился, что вы добрались до дома — Выходит, и машины ошибаются. Хэнк поднимает ладонь, и Коннор послушно прерывается. Мягко смыкает губы, чуть щурит глаза, наблюдая за выражением лица Хэнка. Равнодушно ожидает продолжения, не скованный обязанностями, которые ждут рабочего человека вечером дома. Вот оно. Деланная, деликатно-выверенная услужливость, пробирающая Хэнка до костей. Коннор не подчиняется приказам — Коннор оказывает чертово одолжение всему людскому миру, когда делает то, чего от него ждут. Кажется, у них на двоих все-таки имеется кое-что общее. Тишина тянется остывающим пластиком; баскетбольный матч взрывается редкими всплесками оваций и гневных криков; Сумо дремлет, уложив голову в паре дюймов от лакированного ботинка Коннора. Хэнк, если приглядеться, видит в нем свое отражение — было бы на что смотреть. Говорит себе: не нужно стесняться машины. Говорит: машина не способна прочувствовать тот стыд, который — — Завтра с утра обещали новую зацепку, — лжет самозабвенно; видит по лицу Коннора, что Коннор — тоже видит. — Оставайся. Положу тебя на диване. Коннора не нужно класть на диване. Коннор — андроид. Хэнк это знает, Коннор это знает, дремлющий паук в углу кухни тоже — знает. Коннор соглашается молчаливым кивком. Сумо лениво взмахивает хвостом, переводя сонный вопросительный взгляд с гостя на хозяина. Хэнк медленно поднимается, упираясь ладонями о стол — это отчего-то сложно до разноцветных кругов перед глазами, хотя после моста он не пил ни капли. Сначала не успел из-за Коннора, потом из-за него же — не захотел. Ладонь андроида лежит здесь же, поверх стола и тыльной стороной вверх. Хэнка подламывает недавним — когда он болтался на крыше, удерживаясь за парапет из последних сил; размышлял, а не стоит ли разжать пальцы, чтобы наконец-то и наверняка. Хэнк ни секунды не сомневался, что андроид последует за андроидом; Коннор ни секунды не раздумывал, перед тем, как подать руку Хэнку и вытащить его одним крепким рывком. Как друг. Как напарник. Как… партнер. — Хэнк? Хэнк переводит взгляд на Коннора. Внутри разливается мучительное — первый раз его имя и этим голосом оказалось выдержать сложнее, чем он предполагал. Выкручивающийся ярко-желтым диод снова переходит в ровный голубой, но в этот раз — программный сбой обходится Коннору в несколько секунд. Должно быть, настоящая вечность по меркам машины. Чужая рука — знакомо-крепкая еще по вчерашнему вечеру — поддерживает под локоть; перебрасывает себе на плечо, вторая — поддерживает за пояс. Надежная, по-человечески теплая ладонь на пояснице, очевидное «не переживайте, я не уйду» в каждом высчитанном до миллиметра движении, размеренное дыхание и взгляд искоса — все это немножечко слишком для такого старого и разваленного копа, как он. Коннор ведет его сначала к тому самому дивану; передумывает и меняет направление — тянет в спальню. Хэнк думает: он же до сих пор в той самой рубашке, которую андроид выбрал ему с вечера. Проклятая «хиппи». И попробуйте скажите, что в этом не было ни капли личной иронии. — У тебя другая одежда есть? — ворчит Хэнк. Коннор — приятный и удобный, пахнет неизвестной косметической дрянью, и его пиджак из хорошей шерсти щекотно прикасается к щеке. — Конечно, — отвечает Коннор; тут же все портит: — У меня несколько запасных костюмов — слишком часто повреждаются во время работы. — А дом? — Хэнк знает, что услышит, но спрашивает все равно; изнутри царапается обидное — то ли за себя, то ли за него. — Дом? Коннор опускает Хэнка на кровать, нависает над ним — проверяет состояние и зрачки. Диод горит ровно и холодно. — Дом, — повторяет Коннор сам для себя — голос не меняет тональности, но бирюзовый на секунду вспыхивает вопросительным. — Да, конечно. Хэнк ни хрена не верит в это «да, конечно». Конечно, оказывается прав. — У меня есть капсула, — жизнерадостно сообщает Коннор, глядя на Хэнка так, будто хвастается. — В отдельном помещении. Экспериментальная модель RX800 тщательно охраняется, поскольку затраченные ресурсы… Хэнк взмахивает рукой, кривится, пока Коннор упрямо доканчивает фразу. Все еще обидно, да. Ему обидно за машину. Но кто-то ведь должен, если сама машина — Хэнк думает: дурное людское свойство — очеловечивать все, что движется. Коннор не нуждается в мягкой постели, молоке с корицей на ночь и уж тем более ему не нужен собственный клочок земли с пошатнувшейся оградкой и разваленным крыльцом. Коннор свободен от слабостей, у него есть цель, заложенная создателем — разве не счастье? Никакого поиска смысла, никаких сомнений. Ты всегда прав. И знаешь об этом. Для Коннора-то конечно — соглашается Хэнк сам с собой. Добавляет насквозь эгоистичное: «Но не для меня». Если эмулировать человеческие эмоции — думает Хэнк (до чего докатился-то, господи) — можно ли в них поверить? Если вшить параметры в программу, выполнить настройку и — Коннор смотрит в полумраке комнаты на Хэнка в упор; задумчивый, если не сказать равнодушный — сканирует-читает. Проницательно заглядывает ему в голову, если судить по тонко-меняющейся мимике губ и глаз — или это тени мерещатся. Хэнк встает на лезвие: — Если твое начальство даст тебе выбор: я или… пусть будет Фаулер — кого ты выберешь? — поправляется, смягчая двусмысленность вопроса: — С кем продолжишь работать? — С вами. Все-таки это должно быть запрещено — такие мгновенные ответы. — Почему? Снова без промедления: — Вы однажды прикрыли меня собой, с Фаулером — я не знаком. — А, холодный расчет, — усмехается-поддевает Хэнк, а на языке горько, хоть плачь. Коннор удивленно пожимает плечами: — Разве в человеческом мире это не называется «доверием»? Ощущение такое же, как в тот раз, когда Фаулер зачитал Хэнку его должностную — по буквам вроде бы и верно, а по факту — где-то обязательно наебали. Хэнк пока не может определиться, какое из двух ощущение сильнее, но уже знает точно — ему нужен ответ. Быть может, не сейчас, чуть позже, но — Ложится-валится на кровать, на подушку, от которой подозрительно пахнет чистым и накрахмаленным — не мог же Коннор?.. — тянет руку за одеялом. Коннор все еще рядом, возвышается големом, и редкие проблески фар освещают его учтивое лицо через окно. Секунда, две — он наклоняется, перекрывая свет; теплые пальцы вскользь задевают Хэнка по ребру ладони, сминают ткань и аккуратно вкладывают край одеяла в руку. Что-то подсказывает Хэнку, что функция заботы не является приоритетной или хотя бы базовой программой экспериментального RX800. Коннор согласно отвечает кратким желто-оранжевым отблеском, отражающимся в дверце шкафа. Хэнк удовлетворенно опускает веки. Слышит, уже проваливаясь: — Я подожду в гостиной.