Не как у людей

…Коннор. Да, Коннор. Хэнк смотрит на него, в руках — та самая монетка, выхваченная из прохладных ладоней на вершине телебашни. Дурацкая привычка, перенятая у дурацкого робота. Спина у дурацкого робота в продолговатых разводах — узорах Хэнковской рубашки, накинутой поверх его же футболки. Ощущение непривычное — до той, 409-й ошибки, когда конфликт записи; потому что Хэнк просто не может прописать в память образ Коннора в этой чертовой рубашке, с этим чертовым ножом в руке, неотвратимо занесенным над беспомощной морковкой. Коннор варит суп. Потому что… Хэнк морщится, отказывается вспоминать длинную очередь причин, переполненных цифрами, необъятными химическими формулами и сложными смертельными диагнозами. Кто же знал, что заботу можно измерить в процентах? Потом другое: то, как Коннор дотрагивается кончиком языка до жидкости в ложке, или хуже — обмакивает пальцы и мягко кладет их на язык. Запрограммированный способ анализа субстанций — теперь превращенный в тонкую игру. Вот сейчас Коннор чуть обернется и скосит глаза; посмотрит на Хэнка этим своим «ваш пульс учащен на двадцать три процента, лейтенант, а давление на семнадцать. Что-то не так?..» Монетка в руках Хэнка превращается в серебристый росчерк; описывает символ бесконечности, перелетая по щелчку пальцев туда и обратно, туда и обратно… Коннор улыбается самым уголком губ, отворачивается, и морковка непозволительно быстро обращается в набор ровнехоньких кружков. Миллиметр к миллиметру. «Двадцать восемь ударов ножом! Ты действовал наверняка, да?..» Кто же знал, что до такого дойдет? Хэнк не может себя остановить, даже не скрывается, когда звонко хлопает по столу ладонью, впечатывая монету в деревяшку. Идет на кухню, медленно утыкается лбом Коннору куда-то в затылок — он сам все-таки ниже его — обнимает со спины, пробираясь пальцами к коже. Хлопок собственной футболки мнется — все еще незнакомо на ощупь, потому что обычно вместо — кипенно-белый шелк рубашки и безупречно завязанный галстук. Но андроидов на улицах все еще опасаются. Андроиды все еще парии для тех, у кого сначала забрали работу, а после — чувство собственного превосходства. И Хэнку «приходится» распахнуть двери шкафа для Коннора — вопреки логичному и ясному «мне это необязательно» и «мы можем заказать в интернет-магазине». Хэнк удивляется, перебивает в мыслях: «Ты мой, — хочет сказать. — Ты мой, и я хочу, чтобы это видел каждый». Одергивает себя — пока еще — поскольку подобная фраза в адрес девианта, вышедшего из-под человеческого контроля каких-то несколько недель назад — прозвучит не так, неправильно. Может, позже, когда Коннор разберет разницу между «ты моя вещь» и «ты мой человек». И этот вот суп — Да, Коннору не сложно; и Коннор действительно зависит от Хэнка сейчас — его безопасность, возможность закупать тириум и биокомпоненты, и расходы на техобслуживание, но — Хэнк тихо фыркает. То, как Коннор противоречит; не соглашается с вежливой улыбкой, качает головой и упрямо раскладывает овощи на разделочной доске — проваливается прямо в душу, трогает теплой лапой. Вот, как Сумо, что вертится вокруг них, будто огромная кошка; едва слышно, лениво тявкает, намекая на опустевшую миску. И Коннор наклоняется, чтобы потрепать его по холке; уже тянется к раскрытому пакету с кормом — Хэнку кажется, он сейчас задохнется. Ото всего этого. Просто потому что больше-ближе-чтобы рядом — уже просто некуда. Говорит вслух ворчливо: — Что это за суп такой, в котором и мяса-то нет, — блуждает руками по чуть вздрагивающему телу Коннора. — Даже с Сумо так не было в его самые черные дни. — Овощной суп полезен для вашего кишечника, лейтенант, — Коннор всегда говорит «лейтенант» в такие моменты; и голос у него предательски вздрагивает, хотя Хэнк и думает, что — специально для него. — В нем много клетчатки. А вы — не животное, вы — всеядны. Хэнк и Сумо рычат примерно одинаково, Коннор тихонько смеется. Потом начинается почти уже обыкновенное: у Коннора находится время, чтобы обернуться, облокотиться о стол; потянуть Хэнка на себя за отвороты его рубашки, провести ладонью вскользь невыбритой щеки. Прижаться губами к виску-скуле-подбородку. Хэнк не признается, что вся эта (прелюдия, прости господи) нравится ему куда больше того поцелуя, что последует позже. Нет, не так. Не «нравится» — нужнее. Коннору все это дается проще — хотя бы потому, что обученной системе виднее, когда можно, разрешено, не откажут. А может, он просто достаточно нахальный — Хэнку сложно думать, когда Коннор проводит языком по его губам. Когда усмехается тихонько в ответ на резкую дрожь, от которой так быстро слабнут человеческие пальцы. Перехватывает их своими, переплетает в сложный замок — почти «прикрепляет» Хэнка к себе, как часть механизма. Все это совершенно невыносимо — думает Хэнк, которому и стоять-то уже непросто, хотя его держит Коннор. Невыносимо, насколько странно-неожиданно-невозможно в это, блять, поверить. Ну вот никак. Коннор отрывается от него секундой после характерного — суп на плите клокочет под крышкой; требует внимания. Сумо благостно взирает на них снизу-верх, помахивая хвостом — и тоже требует внимания. Какая-то херня, пришедшая сообщением на телефон, мигающий индикатором — туда же. Всем нужен Коннор. А Коннор выбирает Хэнка. Отворачивается конечно на долгие секунды — сюда специи; Сумо — мясное лакомство, но чтобы не чрезмерно, в пределах нормы; незадачливому отправителю — короткое сообщение, ясное и скупое. Ровно тот ответ, что требуется, и ни символа больше. Потом — обратно. Пальцы шаловливо тянутся под рубашку, поднимают полы, забираются над ремнем — там, где линия живота и полоска жестких волос; ведут по бокам, чтобы выше к ребрам, где кожа чувствительная и нервные окончания плещут теплым током. Расстегивают пуговицы то ли изнутри, то ли снаружи — и на рубашке, и на душе. Хэнк хочет сказать — ну хватит, что за глупые нежности. Не может, конечно, только морщится в рефлекторно-защитном жесте, ответно прижимается губами ко гладкой щеке Коннора, чтобы не смотреть в глаза. Нагретые аккумулятором и его собственным теплом руки ведут по спине вдоль позвоночника, перебегая с одного позвонка на другой, уходят к пояснице, к основанию позвоночника — еще одно «электрическое» место. Это Коннор — не Хэнк — должен быть полон подобных сюрпризов-датчиков-рычажков. Но Коннор умеет регулировать себя, Коннор умеет выжидать и сохранять почти хладнокровное спокойствие, даже когда Хэнк выходит на личный предел тактильности — пытается отплатить тем же и проигрывает. Хэнк мучительно, громко вздыхает, вконец теряясь и по-собачьи смыкает зубы на шее Коннора — плевать, потом регенерирует или починит, или — Коннор в ответ тихонько смеется — если не сказать ехидно. Откидывает голову, обнажая выступающий кадык и ровные линии синтетических вен, по которым течет равнодушная голубая кровь. — Тебе, видно, доставляет удовольствие, — рычит Хэнк где-то между первым и вторым кругом сладкого ада, в который его погружает Коннор, — надо мной издеваться. Но Коннор все еще Коннор — слишком буквальный, порой непонятливый до раздражающего. Останавливается с толикой удивленного, Хэнк почти видит, как строчки кода бегут в шоколадных глазах, что ощупывают его лицо на запрещенно близкой дистанции. — Тебе не нравится? — спрашивает каплю потерянно. Разжимает хватку, отводит руки, отчего Хэнку хочется ругаться сквозь зубы. — Дурак, — ворчит он беззлобно. Смущенный от того, что теперь — придется сознаваться, что да, нравится так, что крыша едет — что на ногах едва держится и то, только потому что Коннор его и удерживал. — Зачем так буквально воспринимать? Я же… — Ты?.. — все еще неуверенно пополам с испуганным. И руки будто бы холодеют — остывают. От робко-мягкого «ты» Хэнка ведет сильнее, чем от всего остального. Это не «лейтенант Андерсон» и не «Хэнк, а вы…» Это что-то слишком личное, уютное, прямо под кожей: ты, твой, я тебя… — Это… — Хэнк подбирает слова, все кажутся излишне сопливыми и сахарными, но по-другому — тоже не знает, как сказать. — Это приятно, — сдается. — Настолько, что похоже на… — …пытку?.. Хэнк кивает, подхватывается — Коннор смотрит вроде бы так же осторожно, но в уголке губ, в глазах проскакивает хитрая искорка. — Ах ты!.. Секунда, и Коннор меняет их местами. Вжимает Хэнка в столешницу, за спиной — теплый пар мерно кипящего супа и электрическое пятно лампы. Окончательно расстегивает пуговицы, так аккуратно, как если бы снимал обертку с особо сладкой, подтаявшей конфеты. Прижимается лбом ко лбу, смотрит глаза в глаза — вся злость разом сходит на нет. — Прости, — говорит действительно искренне. — Мне… Почему-то мне это нравится. — Нравится что? — мстительно уточняет Хэнк, меняет роли. Коннор смешно морщит нос. — Дразнить? — подсказывает Хэнк. Коннор послушно кивает. Его пальцы уже на пряжке ремня, забираются под край джинс и там же останавливаются — в этом он исключительно аккуратен. Все еще не понимает, когда можно, а когда не стоит — Хэнк не отказывался бы, но всякий раз в голову лезет дурацкое. Что так неправильно, что он того не стоит, что не слишком хорошо сегодня и выглядит — Коннору это непонятно, но, как и всякий ИИ, он учится. Спрашивает мягко, если не сказать вкрадчиво: — Почему нет? Хэнк жмется к столешнице — бессмысленно, потому что Коннор слишком близко, и не может не чувствовать явного. — Не могу, — выталкивает Хэнк капитулирующее. — Ты… Смотрит на Коннора. Ну что он нового ему скажет? Черный шелк волос — таких гладких, что и дотронуться страшно. Кожа — нестареющая, без единого изъяна. Вести по ней подушечками пальцев — шершавыми, замозоленными — само по себе кажется кощунственным. И рубашка эта, его собственная — он не хочет, ни черта не хочет ставить Коннора в положение «должен», а ведь так и получится. Когда случится какая-нибудь чертова бытовая ссора, в которых Коннор совершенно не разбирается; подумает не то и не так, посчитает, что чем-то обязан Хэнку и — — Вы меня не хотите, потому что я робот? — спрашивает Коннор вежливо, но с изрядной долей холодного — обида разве что не оседает изморозью. Приходит к самому очевидному варианту, который Хэнку в голову не приходил ни единого раза. Ссора, да. Кажется, вот сейчас она и будет. Коннор отступает — пытается. Хэнк — вцепляется в него всеми пальцами, настойчиво тянет назад, почти дергает на себя. — Нет, — говорит жестче нужного. — Не вздумай такое себе воображать. Плевать мне, робот ты или русалка, или говорящий пингвин. С извинениями и утешениями у Хэнка не очень, но Коннора они почему-то веселят — складки у глаз и на лбу разглаживаются, и сам он как будто размягчается. — Но это, понимаешь, это… очень важно, — Хэнк морщится. Последний романтик всея Детройта. Всегда таким был — старомодным до дурацкого, еще Сара ему это говорила в молодости, а с возрастом дело лучше не становится. И хоть убей — да, это важно, это не одноразовый механический процесс. Он даже еду покупает для удовольствия, а не сытости — пусть она вся сплошь химикатная и ядерная. Что уж говорить про… секс. — Важно, да, — тушуется Хэнк. — Я понимаю. Желание усомниться и вслух — слишком явное, что и Коннор его замечает. Снова обижается, пусть теперь и пытается это скрыть. Хэнк машинально тянется, кладет ладонь то ли на плечо, то ли на локоть — беспорядочно пытается уцепиться за невнятную попытку исправить положение. — Ты сам-то… хочешь? — Да. Слишком ясный и быстрый ответ — ставит в тупик хотя бы тем, что непонятно, как это вообще все работает в голове у робота. Возбуждение, привязанность — вся эта тактильность. Хэнк думает — ему нужно выпить, но пьяным в такой момент он быть не хочет. Тянется мыслью за сигаретами — вспоминает про запах. Еще один вариант на выброс. Еще и Сумо смотрит снизу-вверх — любопытно и хвостом помахивает. — Подожди, — хрипло прокашливается Хэнк. Ему пиздец как неловко. Он, кажется, покраснеет сейчас. — Мне надо в… — неясно взмахивает рукой куда-то внутрь дома. Душ там принять, что ли, и вообще — что там делают в таких случаях? Он и забыл уже. Коннор кивает послушно, провожает глазами его спину — любопытно, прямо, как Сумо.        Хэнк врубает душ, задергивая занавеску ванной, как будто она — монолитная плита, способная защитить его ото внешнего мира. Одежду стягивает где-то между, ненароком смотрит в зеркало — это делу помогает ровно наоборот. Вода горячит кожу, но все равно не так, как руки Коннора — прикосновения все еще отзываются под кожей, будто вшитые туда специальными волокнами. Вода путает серые пряди, спасительно-прохладная кафельная стена холодит лоб. Хэнк думает, ему это поможет, но не помогает все равно ни хрена. Думает, что действительно пора к психологу, потому что ну не смешно уже с такими тараканами-то; но не представляет, с чем — с какими словами — он к нему заявится и что вообще будет говорить. Я влюбился в робота, но боюсь, что не смогу удовлетворить его физически? Даже в мыслях это звучит по-идиотски. До черта, в общем, думает, так что даже не замечает характерный шорох за спиной. Вздрагивает всем телом, только когда чужое тело, обнаженное и родное, прижимается со спины, подхватывая руками под грудью. — Что т… Коннор просто стоит. Ничего особенного не делает, просто держит его, едва не упавшего; вжимается лбом куда-то в затылок, как Хэнк полчаса назад на кухне, и что-то говорит тихо — в шуме воды не различить, да и у Хэнка сил сейчас не хватит пытаться. Коннор такой же, как и человеческий мужчина — это теперь совсем несложно почувствовать. Только Хэнк не соображает ни хрена, потому что руки Коннора уже блуждают — и по животу, и по груди, и спускаются ниже. Обхватывают член так робко, что Хэнк понимает — таких программ у Коннора в памяти нет и даже приблизительно не предвидится, что он их отыщет. И вместе с тем — да и слава богу. Что не пересмотрел всякой дряни; что не умеет быть «опытным», эдакой секс-куклой, которая заточена под чужое удовлетворение; что просто учится — прямо сейчас — пытается пробовать, как умеет; как ему кажется лучше не вообще — а по отношению конкретно к Хэнку. Проклятое, неправильное чувство собственной эксклюзивности, но он бы солгал себе, если бы сказал, что это неважно. — Извините, — Коннор снова срывается на «вы». — Я не уверен, что… — Ты все делаешь правильно, — хрипло говорит Хэнк. — Что бы ты ни делал. Сам не знает, как попал в точку — сказал то, что нужно было услышать Коннору. Единственный, блять, раз в своей жизни — сказал то и к месту в момент, который настолько уязвимым никогда больше не будет. Как не может быть второго первого раза. Тянется своей рукой к руке Коннора, аккуратно берет ладонь, направляет, помогая подобрать угол. Чувствует себя проклятым потребителем, но это неоформленное движение — единственное, на что способен сейчас закоротивший мозг. Коннор целует в плечо, прижимается губами в сгиб шеи — становится увереннее ровно настолько, чтобы дыхание в конец сбило. Спрашивает что-то тихо про зачастивший пульс, давление и свое излюбленное «вы в порядке?». То есть «ты». Теперь — ты. Хэнк то ли кивает, то ли отвечает несвязное — в голове черно, потому что давление действительно ни к черту и немолод он для всех этих переживаний. И в ванной слишком жарко, и пар, и руки Коннора, и — Коннор разворачивает Хэнка к себе — осторожно. Настойчиво. Говорит что-то еще. — …вас поцеловать. Тебя, — разбирает Хэнк на границе сознания. Подается навстречу уже на чистых инстинктах, как зверь; забывается в ощущениях — так Коннор его еще не целовал, или Хэнк — Коннора. Да какая разница?.. Тянется ладонью ответно вниз. Чувствует, что и сам-то — недалеко ушел. Робость в движениях едва не такая же скованная, что у самого Коннора. Была — пару минут тому назад. Коннор от прикосновения вздрагивает совсем по-человечески. Диод у виска перемигивается светомузыкой — можно даже на лицо не смотреть. Но Хэнк смотрит, читает, как умеет — впитывает то капитулирующее, изумленное выражение с лица Коннора, для которого этот первый раз — действительно первый. С ним — с Хэнком. От этого крыша улетает окончательно — просто удивительно, что может еще больше и выше. И, блять, они оба не очень-то умелы во всем этом — у Хэнка ни черта нет опыта с мужчинами, у Коннора — просто ни с кем. Оба пытаются, искренне и торопливо, сбиваясь с темпа, с мыслей — пытаются сделать так, чтобы лучше, даже если «лучше» — что-то запредельно непонятное и далекое. Выходит, наверное, очень глупо, если со стороны — может, даже забавно, но нейроны в голове лопаются как будто по-настоящему. Коротит обоих, и — наконец-то — есть общее слово, которое подходит им двоим. — Коннор, — хрипит-стонет Хэнк, который не ожидал от себя, что проиграет так быстро. — Х-хэнк? — у Коннора голос дрожит, отдается в голове белым звоном. Добивает контрольным. В глазах у Коннора дикая смесь — изумление, неуверенность, пытливое «все нормально, Хэнк?» и то самое молодое и неуемное, которого так много, что Хэнк и сам чувствует себя моложе лет на десять. В голову лезет всякое — пошлое, нежное, дурацкое. Хэнк вертится в калейдоскопе слов, которых для него было бы слишком много и в спокойный момент. Подбирает что-то… что-то… — черт, должно же быть хоть что-то, чтобы сказать, чтобы — Пульс отбивает внутри электричеством. Глаза у Коннора черные-огромные, и губы слишком красные — от воды, пара, просто искусанные. Кажется, Хэнком, только он этого совсем не помнит. Смотрят потерянно, потому что Коннор тоже не знает — единственный раз в жизни не знает, что сказать — чтобы уместно и правильно; боится совсем по-человечески ошибиться в том, что уже не повторить. Он и не видел Хэнка таким никогда. Еще много раз увидит. Хэнка пробивает — от того, как Коннор смотрит, вопросительно и почти потерянно; от того, как его накрывает нагрузкой, которую он никогда не испытывал; от того, что сейчас он учится — прямо с ним — тому, что научить невозможно. Следом приходит единственное — такое очевидное. Простое. — Мой, — тихо выдыхает Хэнк. Заводит ладонь за спину Коннору, кладет на сокрестье лопаток, вдавливает в себя — снова прижимается лбом ко лбу. Смотрит прямо, тихо повторяет: — Ты мой. Кажется, летит в пропасть, когда глаза Коннора вздрагивают светлой улыбкой. И он тянется к нему в ответ, едва заметно кивая.