Не как у людей

Коннор не убил Хлою — или одну из Хлой, или — Хэнк укрывает ноги пледом, привычно пододвигается, оставляя место — чуть больше половины дивана — для Сумо; привычно опускает ладонь на шерстяную холку. СМИ гремят известиями о «марше свободы» на Вудвэрд Авеню: даже в глухой тишине спящего дома Хэнк слышит отголоски встревоженных соседских ТВ. Сквозняк от разбитого окна тянет по полу, вынуждает зябко кутаться в хлопковое тепло. В глазах все то же: ноябрьская стужа, затерянный во льдах особняк Камски — стекло и гранит — и еще… Коннор. …Коннор вытягивает руку с пистолетом; Коннор поджимает губы в ответ на раздраженное высказывание Хэнка; Коннор поднимает глаза — один краткий, задумчивый взгляд искоса. Опускает руку и молча выходит. Ровно-голубой — кричаще-красный — встревоженно-желтый. Именно в таком порядке. Хэнк читает от и до: «Я не сделал этого, только чтобы ты не злился». Накатывает ледяное до дрожи: Коннор все еще бесстрастная машина, призванная убивать по приказу создателя; и единственная ниточка между его алгоритмами и имитацией человека — один слабнущий, спивающийся детектив. ИИ желает учиться, славно, но разве можно было придумать пример худший, чем сам Хэнк? Слышит с улиц всплеск очередного гудяще-въедливого: про андроидов, про мирное шествие, про угрозу восстания и катастрофический недосмотр системы безопасности. Хэнка там не было — в тот момент он впивался зябнущими пальцами в промерзший руль, увозя себя и Коннора подальше от существа, вообразившего себя богом и гораздо более близкого к андроидам, чем все его создания вместе взятые. …Коннор упрямо молчит. Совсем, как человек, который дуется после «огромного одолжения». Что-то вроде: «Ну раз ты так хочешь…», и наплевать, что речь не о капризе — о чужой жизни. Хэнк чувствует дурацкое — сам ведь годами, как заведенный, хвастался ненавистью к андроидам на каждом углу, обзывал машинами и бездумно припечатывал резким каждого, кто позволял себе сентиментальность. И сам же — сдал все позиции до единой, как только безбожно втрескался в одного из них. Детское, жалкое лицемерие. Очень по-человечески, если вдуматься. Спрашивает, потому что иначе — на части разорвет: — Ты бы выстрелил, если бы меня там не было? Сам себе в этом не признаётся, но жизнь девушки-андроида сейчас меркнет по сравнению с мыслью собственной «сверхважности» для этого конкретного робота. Смешно до омерзительного — нет, до человеческого. Коннор поворачивает голову, жутко-медленно. Смотрит в ответ внимательно, дольше нужного вычитывает мимику с лица Хэнка. — Ответь правду, Коннор, — просит Хэнк. — Вас она расстроит. Хэнк кивает благодарно-рассеянно, сглатывает шипастый ком. Большего и не надо — это уже само по себе ответ. — Почему я? — спрашивает в пустоту; запоздало, по неуютному ерзанию на пассажирском, понимает, что вслух. Добавляет капитулирующее: — Не отвечай. Пожалуйста. «Почему из всех ты — твой хваленный машинный интеллект выбрал меня, чтобы…» «Чтобы» — сиротливо повисает в сознании неоконченным. Признать, что влюбился — одно, признать, что, может быть, влюбились и в тебя — совершенно другое. Коннор мягко смыкает губы. Примирительно кивает. Наверняка ведь, как и положено продвинутому ИИ — просто учится. Паттерн Хэнка — сострадание, эмпатия, пусть и перекрашенные в излишне черное, как у подростков «мне на все похер». Хэнк реагирует на Коннора так же, как на действия человека, а Коннор зеркалит ответным — симулирует эмоции, подстраивается, высчитывает близкий к «человечному» подход. Паттерн Камски — набор алгоритмов, сухой лед вместо тепло-живого огня, и подвошные вопросы, на которые машина выдает самый выгодный ей ответ. Равновесие черного и белого — или же просто набор вероятностей, между которыми Коннор всегда будет выбирать то, что ему подсказывает человек напротив? Хэнк останавливает машину, выруливает на обочину, глушит мотор. Воздух холодеет, просачивается морозным в бордовую кровь и голубые биокомпоненты. Снег падает хлопьями на алюминиевую поверхность капота и где-то на Вудвэрд авеню — на пластиковые импланты андроидов. Тех, что идут маршем свободы на верную смерть, но ни Хэнк, ни андроиды об этом еще не знают. Коннор не спрашивает, почему они остановились — Коннор вытягивает руку (как минуты назад с пистолетом) и кладет поверх Хэнковской. Пробирается под рукав, обнимает запястье пальцами, непонятно смотрит-заглядывает в глаза — уже поменял пластинку с Камски? переключился на «поведенческую линию Хэнка»? — Я не хочу вас расстраивать. У Хэнка щекотные мурашки под кожей: от подушечек пальцев, уютно впивающихся в кожу; от голоса, в котором почти извиняющаяся бархатистость; наконец, от взгляда — выжидающе-прямого. Хэнк говорит себе «к черту», и накрывает руку Коннора другой ладонью. Тоже сжимает пальцы — так, что они переплетаются и с собственными на правой руке, и с пальцами Коннора. Тройной замок — Коннор как будто не против. — Я не могу контролировать эмоции, — извиняется Хэнк. — Только их проявление. Коннор хмурится. — Выходит, человечность — набор алгоритмов, которыми нельзя управлять? Что же в этом хорошего? — Совершенно ничего, — соглашается Хэнк, и не может ни черта с собой сделать — даже пошевелиться. Момент дурацкий, как в рождественских фильмах на крыльце у двери и под венком омелы. Взгляд Коннора привычно тянет мягким и предлагающим — Хэнк понимает, что тот не отшатнется, даже если ударить. Прогонит на анализ, рассчитает варианты, задаст идиотский вопрос, даже если обидится — насколько он на это способен. — Почему вы злитесь? — спрашивает наивно, и между бровей — тонкая, хмурая морщинка. — С чего ты взял? — Хэнк вздыхает устало. — Пульс учащен, давление выше нормы на двадцать четыре процента, напряженная мимика… Хэнк терпеливо ждет, пока Коннор закончит. Отвечает скупо: — Не в этом дело. Коннор безупречно распознает эмоции, с которыми сталкивался; считывает злость и презрение, и гневливое отвращение за мгновение до. Но иное — доверительное и благодарное, уютно-заботливое — понять не способен. На человеческом это бы прозвучало «не может в такое поверить». Статистически, учитывая отношение людей — да хотя бы самого Хэнка всего несколько дней назад — у него просто недостаточно данных для выборки. — Не в этом дело, — повторяет Хэнк; чуть отворачивается, чтобы было проще закончить: — Есть эмоции с одинаковыми проявлениями. То, что выглядит, как злость, не всегда ей является. — Понимаю, — желтый диод мигает. — О какой именно эмоции вы говорите? Да хер бы ее знал. Влюбленность — не эмоция. Сложный биохимический набор, крайне нестабильный и по большей части разрушительный. Практически неконтролируемый на подсознательном уровне. Хэнк может описать, с чего она начинается и куда приводит, но вот то, что посередине — выглядит, как трактаты по квантовой физике. Изложено, в принципе, понятно, но многовато домыслов. Гораздо проще было бы отстегнуть ремень, потянуться чуть вперед, не разрывая замка пальцев; прижаться губами к скуле — спросить разрешения — спуститься к губам и — Хэнк проигрывает в воображении картинку — с каждым разом теряет решимость, будто та утекает тириумом из пробитого насоса. Коннор реагирует иначе: — Скажите, что мне сделать? — ни капли услужливости, нет — вопрос-просьба доверительный до электрического под ребрами. Прижаться, как тогда ночью? Дополнить первое воспоминание новым: обнять собой, чтобы губы у виска, на шее, у ключицы; забраться пальцами под футболку, чтобы под ребрами и вдоль позвоночника; выдохнуть в ухо нейтрально-ласковое: «как вы хотите, лейтенант, чтобы я…» — Если скажу, — Хэнк хрипнет уже от мысли. — Должен буду взять на себя ответственность. За нас обоих. Потому что ты пока этого не умеешь. — Вы не уверены, что готовы к этому? — Не уверен, что имею такое право. Приходит иное: Коннор будет ждать. Сколько нужно. Будет вот так вот сидеть, сцепленный с Хэнком пальцами, как два гаджета проводами, и спокойно ждать итога. Может быть, скажет что-то нейтрально-ироничное — и только. Без разрешения ничего ведь не сделает, а это как раз и есть то, что Хэнку нужно — его воля. Он не желает никого подчинять, он же не Камски. — Поедем домой, Коннор, — говорит Хэнк, медленно вытягивая ладонь из согревающей хватки. Пальцы тут же окатывает обиженно-холодным. Старый дурак — поступил по чести, да, только кому от этого стало проще? — Черт знает, сколько еще отсюда добираться. Как бы не заглохнуть посреди. Коннор не злится, не обижается — на лице что-то между наивным непониманием и сдержанным любопытством. Спокойно возвращает руку себе на колено и снова смотрит вперед через лобовое стекло. Улыбается. Улыбается ровно так же, когда Хэнк высаживает его у собственного дома, где Коннора уже ждет такси до башни «Киберлайф». Кивает напоследок и коротко пожимает руку — выходит мягко, если не сказать ласково. «До встречи», — читается без слов и жмет сердце… Хэнк разрывает воспоминание — открывает глаза. Сумо под боком убаюканно сопит, плед кутает колени и руки уютным. Какофония прямых эфиров из соседских телевизоров сливаются в единый тревожный набат. Хэнк ничего себе не говорит и ни о чем себя не спрашивает — просто берет в руки телефон и набирает Коннора. Тот отвечает сразу — это уже привычное. И вместе с тем иное и дикое: крики «Иерихона», приглушенные выстрелы, грохот и — У Хэнка едва сердце не останавливается. — Мы отступаем, Хэнк, — говорит Коннор совершенно неизвестным Хэнку голосом — встревоженным, капельку злым — очень, мать его, живым и громким. — Я перезвоню. Ничего не делай. Последнее — приказ — режет непривычным настолько, что Хэнк включается обратно. «Ничего не делай». Как бы там сказал Коннор? Уровень заботы превышен на сто процентов выше нормы?.. Хэнк молча встает с дивана, набрасывает на плечи потертое пальто, кивает Сумо и выходит за дверь. Он собирается вернуться — но в этот раз уже не один.