24 to 25

13 сентября, 2005 год.

— Ты так долго! Чан на это снисходительно улыбается и в честь извинений поднимает пакет с едой на уровне лица, пока Чонин дует губы. — Прости, детка, отстоял адскую очередь за этими сэндвичами. — Да нафиг они— — Там есть твой любимый с сыром и томатами. — Ух ты!! Чонин тут же перестает быть колючим и обиженным, и, сняв с плеча гитару, кидается Чану на шею, а потом тянется за пакетом. — Как тебе удалось?? Я две недели не успевал его взять! Чан загадочно улыбается, прижимая паренька к себе, и целует его в лоб, прежде чем отдать пакет. Он тут же приземляется на первую попавшуюся горизонтальную поверхность, коей оказывается старая колонка, и разворачивает пакет. Уж кто-кто, а Чан точно знает, что этот шкодник может часами бренчать на своей гитаре, забыв про обед, ужин, воду и прочие нужные для жизни штуки. Впрочем, Чан следит за тем, чтобы Чонин не пропускал хотя бы два из трех обязательных приемов пищи, в погоне за своей музыкальной мечтой. Чонину семнадцать, он учится в выпускном классе и, как любой выпускник, думает о чем угодно, кроме предстоящих экзаменов. Чан, как вчерашний выпускник и сегодняшний второкурсник медицинского института, следит за этим тоже. — Как-то ты слишком рано освободился сегодня, Иен-а, — хитро щурится, пока Чонин, услышав это, давится любимым сэндвичем, и прокашлявшись, виновато улыбается. — Ты же вроде как раз к концу моей третьей пары должен был только выйти из школы. — Ну, у нас отменили последние два урока. — Ну-ну, — хмыкает Чан. Он-то прекрасно знает расписание своего парня. В том числе, и расписание его репетиций. — И как тебя пустили сюда раньше времени? — Я умею быть милым, — Чонин жмет плечами и хитро улыбается. — Это уж точно, — вздыхает Чан и подходит, чтобы взъерошить волосы младшего. У того на скуле опять виднеется ссадина, Чан даже перестал журить его за это. Бан уверен, Чонин — самая настоящее заноза в заднице школы, в которой он учится. Его мама даже перестала приходить, когда ее вызывают, потому что ничего нового она там не узнает. Самого Чонина этот факт мало волнует. Подумаешь, волосы покрасил, фыркает он. Это никак не относится к процессу обучения. Учительница Ким, вон, вообще с химзавивкой перегидрольной приходит — только ей, почему-то, ничего не говорят. Чан с ним, в целом, согласен, цвет волос и пирсинг к учебе никак не относятся, но Чонин все равно мог бы вести себя чуть менее вызывающе. Ну, или не мог бы. Юношеский максимализм, как никак. Чонин грезит о том, чтобы стать звездой сцены, и учеба, пожалуй, последнее, что его волнует. Он сбегает с последних уроков, чтобы порепетировать в небольшом зале, который он снимает со своими друзьями. Залом это, если честно, назвать сложно: абсолютно квадратная комнатушка с единственным малюсеньким окошком под самым потолком и серыми крашеными стенами. Однако юные музыканты, обзаведшись своим собственным местом для репетиций, были несказанно рады и этому. Чонин в жизни Чана появился через каких-то там хрен уже вспомнит каких знакомых около двух лет назад, и это, что называется, была любовь с первого взгляда. Маленький чертенок с гитарой наперевес очаровал его, впрочем, как и Чонин был очарован взрослым (как ему тогда казалось) парнем, студентом первого курса медицинского. Закрутилось дальше как-то все само, и вот, семнадцатилетний панк, жуя свой любимый бутерброд, отчитывает старшего за то, что он пришел позднее, чем обещал. А Чан, честно сказать, и не против, потому что Чонину можно все. — Я, вообще-то, готовил тебе сюрприз! — он стреляет черными глазами. — Так я готов, — Чан жмет плечами и тепло улыбается, но явно не ожидает того, что Чонин сделает в следующий момент. А Чонин, будучи достаточно наглым и осведомленным о своем влиянии на отличника-второкурсника, забирается к тому на колени и оглаживает пальцами крепкие плечи и грудь. Чан прочищает горло, не готовый к таким действиям, но руки машинально кладет на чужие бедра. — Знаю, наш первый раз был не самым хорошим, но… — Чонин краснеет щеками и ерзает, — в этот раз, обещаю, я буду лучше. Я подготовился, — последнее он шепчет уже на ухо Чану, отчего тот тяжело сглатывает, сжимая пальцы на бедрах, обтянутых черной тканью школьных брюк. — И когда успел, я боюсь спросить? — давит из себя Чан. — Ну, — мурлычет Чонин, легко целуя в щеку, а затем чуть ниже линии челюсти, — пришлось пропустить первый урок. — Чонин, — зовет Чан, но мальчишка прерывает его, накрывая губы своими и одновременно перемещая руки Чана вверх, под белую школьную рубашку. Чан коротко отвечает на поцелуй и все же отстраняется. — Послушай, детка. Не скрою, мне очень нравится, как последнее время ты учишься сводить меня с ума не только словами, но мне не очень нравится, что ты все больше забиваешь на учебу. Чонин издает недовольный стон и отстраняется. — Обязательно говорить про учебу в такой момент?? — Иен-и, лисенок, ну не дуйся, — Чан кладёт ладонь на щеку младшего и ласково поглаживает большим пальцем. — Обещаю, приходи ко мне на выходных, и можешь делать тогда, что хочешь. — Правда? — в глазах Чонина загорается предвкушение, но тут же гаснет, когда паренек скидывает ладонь Чана. — Но до выходных еще целых три дня! Хочу сейчас. Не веди себя, как моя мама, пожалуйста. — Обязательно в такой момент упоминать твою маму? — Чан деланно кривится, а потом смеется, когда Чонин несильно бьет его в плечо и смеется сам. Чан перехватывает его ладонь и подносит к губам, целует. — Я серьезно, Чонин-и. У тебя на носу экзамены, осталось совсем немного. Постарайся уделить больше внимания учебе, а потом — сдашь экзамены и будешь свободен как птица. Чонин вздыхает и встает с колен Чана, но тот все еще держит его ладонь в своей и не отпускает. — Обещаешь, лисенок? Чонин дуется, отводит взгляд, а потом издает бессильный вздох и смотрит прямо в глаза. — Обещаю. Но мне нужна мотивация, — взгляд черных глаз становится хитрым. — Выполню любое твое желание, обещаю, — улыбается Чан и протягивает мизинец для закрепления данных им слов. — Любое, каким бы дурацким, позорным, дорогим или извращенным оно ни было. — Смело, — хмыкает Чонин, но мизинец протягивает и «скрепляет» сделку со своим парнем. Хан Джисон — неплохой парень, и Чану очень нравится. Он шумный, несколько неопрятный, но, как считает сам Чан, абсолютно непосредственный и до ужаса талантливый. Кажется, что сам Хан пока свой талант не особо замечает, спихивая все, что у него получается на хобби, но со стороны видно — просто хобби это не назовешь. Мальчишка обожает музыку и все, что с ней связано, да и сам частенько может выдумать что-то, используя только подручные материалы, по которым можно стучать, или которые в принципе умеют издавать хоть какие-нибудь звуки. Хан на год старше Чонина и только закончил школу, хотя вступительные экзамены сдавать не спешит — ищет себя. Он помогает Чонину с залом и музыкой, учит каким-то штукам на гитаре, они экспериментируют с песнями, которые Хан сочиняет от балды, — Чонин в старшем души не чает. Хан таскает Чонина по всяким мелким выступлениям, чтобы тот учился стоять на сцене, но сам Чонин всегда отмахивается, когда кто-то заикается о карьере айдола. — Сделают из меня куклу там, а я не это хочу, — обычно говорит он, лениво улыбаясь и поглаживая струны своей старенькой гитары. — Музыкой делиться можно и на улице, вон, на Итэвоне или Каннаме. Иногда к ним заходит Чанбин, друг Джисона. Чан о нем мало знает, пересекаются они не часто, а болтают наедине и того реже. Со кажется славным малым, все же. Крепко сложен и верен своим принципам, Чан уважает его за это. Кажется, он живет со своей старшей сестрой и где-то учится, зато Чан в курсе, что в свободное время Со занимается мелкой подработкой в виде смен в круглосуточных магазинах или погрузо-разгрузочных работах на разных предприятиях. Сказать честно, Чан бы и рад с ним поговорить, узнать того получше, но Чанбин действительно появляется на репетициях редко, к тому же в отличное от Чана время. Кажется, с Джисоном они выросли в одном дворе.

21 октября, 2005 год.

Чонин закидывает вещи в рюкзак, пока Чан осматривает фотографии и плакаты на стене его комнаты, словно видит все это впервые. Они договорились пойти в кино после учебы, а после Чан заберет его к себе на целые выходные. Чонин целую неделю уговаривал маму отпустить его почти на три дня всеми правдами и неправдами, но все-таки добился своего. Мама, махнув рукой, сказала только быть осторожней и отзваниваться ей три раза в день. В комнате Чонина достаточно светло и просторно, мебель выполнена в контрастных шоколадном и бежевом тонах, и Чана всегда забавляло, как это не вяжется с яркими сценическими плакатами и картинками, которыми были завешаны все поверхности в комнате. Мама Чонина явно не в восторге от того, как из ее классического интерьера пытаются сделать какой-то подростковый максималистический ураган. Из шкафа виден угол достаточно большой коробки. Чан заинтересованно хмыкает, подходя ближе. — Чонин, это что такое? — Что? — тот оборачивается, натягивая водолазку. — А.. — немного запинается, но подходит к шкафу и вытаскивает большую коробку. — Это вот... Снимает крышку коробки; в глаза сразу бросается красивый лакированный красным бок инструмента. Чан открывает рот. — Ого!! Откуда, Иен-а? Он проводит взглядом по явно не дешевой гитаре. Не то чтобы он сильно разбирался, но внешний вид этой красотки говорил сам за себя. Чонин ее хотел уже очень давно, так давно, что Чан даже решился откладывать деньги на нее, чтобы сделать мальчишке подарок на выпускной. Немного обидно, что его опередили. — Родители подарили, — как-то нехотя и негромко отвечает Чонин, поглаживая ладонью шею. Н-да, с родительской любовью точно не потягаться. Удивительно то, как они решили сделать такой подарок, не волнуясь о том, что Чонин теперь точно может забить на учебу. Впрочем, может, это было подарено Чонину как мотивация. И все же, Чан смотрел цены на такие вещи. Гитара явно выполнена под заказ, а родители Чонина, насколько он знают, достаточно прохладно относятся к его увлечениям. — Струн нет пока, — Чонин шмыгает носом, — потом куплю. — Струны с меня будут, — улыбается Чан. — Но после экзаменов. — Опять ты, — Чонин закатывает глаза, но все же не может сдержать улыбку. Чан притягивает мальчишку к себе, чтобы поцеловать и провести ладонью по волосам. У Чонина, однако, сегодня нет настроения на нежности, поэтому, быстро клюнув старшего в губы, он выворачивается из объятий и тянет за руку. — Пойдем уже, а то в кино опоздаем. Чонин закидывает оставшиеся вещи в рюкзак, и они выходят из дома. Осень в этот раз выдалась просто кошмарная, середина октября серая и мокрая из-за нескончаемых дождей, и парни успевают промокнуть до нитки, пока добираются до кинотеатра. Впрочем, это не расстраивает ни одного из них, а скорее даже наоборот, потому что Чонин не спешит забегать под навес, а, весело смеясь, перепрыгивает через лужи и тянет парня к себе. Они целуются под дождем, игнорируя холодные капли, ручьем стекающие по шее и волосам, потому что им рядом друг с другом горячо. Терять уже все равно нечего, одежда — насквозь, ровно как и обувь, а Чану, в целом, все равно где находиться и в каком состоянии, если в это время можно так крепко обнимать Чонина и целовать его губы. То, что торчать под дождем лишних десять минут идея была не очень хорошая, они понимают, только сидя в темном зале кинотеатра и дрожа от холода в мокрой до последней нитки одежде. Они честно пытаются понять, о чем фильм, но Чан слишком занят тем, что греет руки Чонина в своих ладонях и своим дыханием, а Чонин слишком занят тем, чтобы восторженно смотреть на своего героя — и где-то через полчаса они решают купить еды и просто пойти домой: сушиться и смотреть кино на дивидишнике Чана. Пока Чонин в душе, Бан переодевается в сухое, кидая мокрую одежду в стиралку, заваривает крепкий черный чай и вытаскивает коробку с дисками, чтобы младший выбрал то, что ему по вкусу. А после того, как все водные и сушильные процедуры окончены, они устраиваются на небольшом диване перед телевизором. Чан приглушает свет как раз на моменте, когда появляется заставка "двадцатый век фокс представляет". Чонин забирается к нему под руку и устраивает голову на его груди, прижимаясь ближе, а Чан, улыбаясь, перебирает волосы младшего, не забывая периодически оставлять на черной макушке поцелуи. Где-то ближе к середине фильма, когда оба, наконец, полностью согреваются, Чонин начинает ерзать с периодичностью в несколько минут. Это, конечно, не ускользает от внимания Чана. — Что такое, детка? — Хен, а ты... — Чонин разворачивается так, чтобы смотреть Чану в глаза. — А ты купил то, о чем я тебя просил? Чан хмурит брови. — О чем ты? — Ну-у-у! — Чонин нетерпеливо ерзает. — Ты же мне обещал, что на выходных все будет! А я, между прочим, уже жду больше месяца! Чан задумывается на несколько секунд, а когда понимает, то начинает хохотать. — Иен-и, ты серьезно? — Чан ласково смотрит на младшего, пока тот забирается ему на колени. — Серьезнее некуда! Чтоб ты знал, я не собираюсь выпускать тебя из постели все выходные. — О-о-о, это действительно серьезное намерение, — смеется Чан, поглаживая своего мальчика по бедру. — И я приготовил тебе сюрприз. Чан выгибает бровь, потому что сюрпризы от Чонина бывают только двух видов — либо это пиздец в хорошем смысле, либо это пиздец пиздец, третьего не дано. Но Чонин только слезает с него и просит выйти на несколько минут. Впрочем, учитывая контекст и настроение нынешней ситуации, Чан уверен, сюрприз будет пиздец пиздец. Не то чтобы Чонин единственный, кто хотел близости из них двоих, просто до их первого раза, было еще как-то терпимо, а теперь Бан даже спать спокойно не может, что этот мальчишка с ним делает. Чонин еще стеснялся и смущался последующие несколько раз, но потом вошел во вкус и превратился в какого-то маленького суккуба. Чан, конечно, не жалуется, ни в коем случае, новый уровень их отношений его более чем устраивает — и все же, Чан очень старается, чтобы Чонин не отлынивал сильно от учебы. Приходится мягко отказывать и кормить мальчишку обещаниями, чтобы его родители не заподозрили, что Чан плохо влияет на их сына.Заходи! раздается из-за двери, и старший только мысленно молится, чтобы Чонин не был с ним особенно жесток. Открыв дверь, Чан понимает, почему стал атеистом. Чонин пиздец. Его темные волосы немного топорщатся после душа, хотя и видно, что он хотел их привести в порядок. Щеки покрыты румянцем, он, нервничая, покусывает губу. Чан скользит взглядом ниже, на белую школьную рубашку, расстегнутую, пожалуй, на пару пуговиц ниже, чем это было бы прилично. Длинная рубашка доходит почти до бедра, а из-под рубашки ниже — твою мать — видно юбку. Чонин в гребаной школьной юбке. Темной, в зеленую клетку, плиссированной школьной юбке, едва ли доходящей ему до середины бедра. У Чонина абсолютно точно нет никакого чувства милосердия над Чаном, потому что, опуская взгляд ниже, тот видит, как бедра пережимают резиночки белых капроновых чулок. Чан запрещает себе думать, откуда он это все достал, и почему просил подождать, пока он сходит дома в душ. — Ч-чонин... Иен-а, ты откуда... Блять. — Нравится? — Чонин склоняет голову на бок и улыбается, поднимая один уголок губ. Видно, что нервничает сам, но как же хорошо держится, паршивец! — Иен-а, ты выглядишь как грех. — Да? — мурлычет он и подходит ближе, обвивает руками за шею, чуть привстает на носочках и шепчет на ухо: — Хорошо, что ты не веришь в бога, да? Чонин дьявол, и — пусть так — Чан давно уже отдал ему душу.

3 ноября, 2005 год.

«Придешь сегодня?» «нет, извини. взял еще одну смену в кафе» «Что такое? Тебе нужны деньги?» «не волнуйся, ромео. просто попросили заменить» Чонин последнее время сильно устает, но Чан подозревает, что не из-за подготовки к экзаменам. Они все меньше времени проводят вместе, встречаясь только, когда Чан забирает его из школы или приходит в зал на репетиции. Чонин подрабатывает в кафе и слишком уж часто берет дополнительные смены, однако, на вопрос Чана о нужде в деньгах только мотает головой. Отмахивается, говорит, что ночами зубрит вопросы к экзаменам, устало улыбается и целует Чана, отвлекая его мысли. У Бана, конечно, и самого по учебе медленно, но верно надвигается завал, и все же — ни один экзамен в универе не сравнится с самыми ужасными экзаменами в жизни — выпускными. Чан знает, что это ужасно тяжело, но все-таки временно, поэтому старается просто поддерживать Чонина во всем. Выпускные будут уже в феврале, и старшеклассников мучают пробными экзаменами, кучами тестов, а родители Чонина — вдобавок — все чаще поднимают вопрос о том, чтобы сократить количество времени, которое их сын тратит на свои репетиции. Чонин часто жалуется Чану, что так уже просто невозможно, снова берет смены в кафе, учит допоздна уроки и так выматывается, что даже смеяться начинает реже. Однако репетиции никогда не пропускает. — Они не понимают, — говорит он как-то вечером тихо, когда они с Чаном остаются в студии вдвоем. — Гитара для меня сейчас как глоток свежего воздуха, когда я просто задыхаюсь в этом ежедневном дерьме. Чан сочувственно поджимает губы и целует младшего в лоб, а потом Чонин играет ему что-то из своих последних придумок, и внезапно — всю его усталость и отрешенность словно ветром уносит. Глаза горят, лицо озаряется улыбкой, а в движениях появляется такой задор, что Чан не сомневается — гитара для него и правда как свежий воздух. — Звучит классно, — Чан улыбается, глядя на такого вдохновленного Чонина. — Правда? — в глазах младшего сотни звезд. Чан думает, что отдал бы все за то, чтобы ни одна из этих звезд не погасла. — Правда. Чонин едва не пищит от восторга и снимает гитару, чтобы подбежать к Чану и обнять ладонями его лицо. — Я стану известным, буду петь на сцене, буду писать песни и каждая — слышишь? — каждая из них будет посвящена тебе, — Чонин полушепчет быстро-быстро и очень восторженно, в то время, как Чан крепко обнимает его за талию. Чонин обнимает его тоже и кладет голову на плечо. — Хен? — М? — Ты же знаешь, как сильно я люблю тебя? — шепчет в шею. Чан хмурится, но он не видит. Чонин обнимает его крепче. — Пожалуйста, не забывай об этом. Никогда не забывай. — О чем ты, лисенок? — от этих теплых слов отчего-то веет чем-то не очень приятным, но Чан не может понять, что не так. Необъяснимая тревога липкими пальцами сжимает его внутренности, подбираясь выше. — Как это о чем? — тон Чонина внезапно меняется на привычный озорной, когда он отстраняется. — Ведь у меня будет куча фанаток! Ну и фанатов, конечно. Тебе придётся бороться со своей ревностью, хен. Чонин смеется и спешно отворачивается, уходя обратно к гитаре. Пальцы на внутренностях будто ослабляют хватку, однако тревога так и не уходит. Чан надеется, что ему показалось.

15 января, 2006 год.

Состояние Чонина заметно и очевидно ухудшается, а Чан, к своему отчаянию, совершенно не знает, что с этим делать. До начала экзаменов меньше месяца, Чонин нервничает, плохо спит и мало ест. Становится дерганным и на все реагирует, выпуская шипы и колючки. Чану остается только набраться терпения и окружить любимого мальчишку заботой. Он даже договаривается с родителями Чонина забрать того на выходные к себе, едва ли не клянясь, что это не помешает его подготовке. У него дома Чонин немного успокаивается, но мыслями постоянно витает где-то далеко, так, что Чан решает не грузить его лишними разговорами, а только крепко обнимает и прижимает к себе, укутывая в теплое одеяло. Чонин упорно ходит на репетиции, хотя и это последнее время будто не приносит ему ничего, кроме раздражения. Он колко реагирует на любые комментарии и замечания, едва ли не ссорится с Чанбином и чуть не выгоняет однажды Минхо, что, конечно, повлекло за собой шумную реакцию Джисона, а это, в свою очередь, спровоцировало новую волну раздражения у Чонина. — Да что с тобой, блять? — рявкает Хан, вскакивая с места. — У всех были экзамены, ясно? Ты не особенный. — Да плевал я на эти экзамены! Не надо мне тыкать этим, понял? — Не надо срываться на всех подряд, понял? — Эй, эй, — вмешивается Чан, откладывая тетради. — Успокойтесь оба. Чонин, что с тобой сегодня? Чонин вдруг срывает с плеча гитару и бросает ее на пол. Та тягуче звенит металлическими струнами, заставляя всех находящихся в комнате вздрогнуть от неожиданности. — Да все в порядке, как вы не поймете?! — кричит Чонин, а в его глазах блестят слезы. — Что вы прицепились? Как вы все этого не поймете?! — Эй, Иен-и, — мягко зовет Чан, протягивая руку, но Чонин звонко шлепает по его ладони своей, не давая себя коснуться. — Мы же переживаем, просто хотим помочь. — Просто оставьте меня в покое! Все вы! Чонин со злости толкает пюпитр с нотами, так, что листочки с от руки написанными и где-то неразборчивыми нотами разлетаются по всей комнатке, он тихо говорит что-то еще, а потом выбегает из студии, хлопнув дверью. Чан в смятении. Сердце бешено колотится, и он абсолютно не знает, что ему делать. Когда Чонин так сильно злится — что было за два года их отношений только пару раз — его абсолютно точно не надо трогать. Но как он может просто дать ему уйти, не убедившись, что с ним все в порядке? Он почти срывается за ним, но рука Хана на плече его останавливает. — Оставь, — он качает головой, поджимая губы. — Ему нужно перебеситься. — Да что же с ним происходит… Чан хватается за голову, садясь прямо на пол. Он чувствует, что опускает что-то, но что? Когда это что-то началось? Хочется думать, что это стресс из-за подступающих экзаменов, но что-то подсказывает, дело тут не в этом. Чонин никогда так сильно не переживал из-за учебы. В тот вечер Чонин так и не возвращается в студию, Чану пишет, что ушел домой и — пропадает из сети на добрые несколько часов. Нужно перебеситься и успокоиться — это да, но Чан себе места от волнения не находит. Сидит еще некоторое время в студии с Минхо и Джисоном, а потом уходит домой. Может, он действительно сильно наседал на Чонина последнее время? Да, он старался окружать его максимальной заботой, но при этом никогда не давал забыть о надвигающихся экзаменах, и, может, это бесило Чонина еще больше? Но ведь Чан хотел как лучше, ведь он... Чонин не отвечает на смски весь вечер и трубку не берет. Это заставляет Чана чувствовать себя тигром в клетке, мерить шагами небольшую съемную квартиру и набирать номер снова и снова. Он думает, что Чонину нужно все-таки дать время побыть одному и привести мысли в порядок, а сам пытается отвлечься на учебники и конспекты, в конце концов, у него у самого сессия не за горами. Только какие учебники, какая сессия может быть в голове, когда мысли совершенно о другом? «хен» Чан хватает телефон, стоит ему только пиликнуть новой смской. «Чонин! Почему не отвечал все это время? С тобой все хорошо??» «хен, прости меня, пожалуйста» Чан вымученно стонет, читая это. Меньше всего ему хотелось бы, чтобы в придачу ко всему Чонин чувствовал себя виноватым. «Да с кем не бывает, все в порядке, Иен-и. Но я очень переживаю, скажу тебе честно. Что с тобой? мне не очень верится, что это из-за учебы. Расскажи мне.» Чонин молчит долгие две минуты, хотя сообщение висит прочитанным. Чан от волнения сгрызает кожу на пальцах и рвется позвонить, но его звонки оказываются сброшенными. «Чонин?» «хен, ты же помнишь, что я люблю тебя?» Сообщение заставляет неприятное чувство тревоги внутри зашевелиться. Чан набирает номер, но звонки сбрасывают. Тревога обволакивает внутренности в животе, подступает отвратительное чувство тошноты. «Чонин, возьми трубку, пожалуйста. Где ты?» Еще несколько контрольных звонков, которые остаются без ответа. «обещай, что никогда не забудешь. Я люблю тебя, Чан.» — Твою мать! — тихо рычит Чан, набирая номер снова и снова. На этот раз уже не скидывает, просто не берет трубку. Если бы не родители дома, Чан бы уже давно приехал к нему и как следует разворчался на тему того, что этот дерзкий мальчонка заставляет так сильно волноваться своего немолодого бойфренда, а потом бы — тоже как следует — крепко обнял бы его и не отпускал всю ночь. Но Чонин еще маленький, дома его родители, и все, что Чану остается, это ждать наступления следующего дня, а после — ловить сорванца в школе или зале для репетиций. Скорее бы он закончил школу, честное слово. Они уже давно договорились, что Чан заберет его к себе, Чонин будет подрабатывать после учебы, и они будут снимать эту квартирку на двоих, чтобы всегда быть вместе. Как бы Чан ни старался отвлечься мыслями о счастливом послешкольном будущем, тревога все сильнее сжимает пальцами его внутренности, подбираясь к самому горлу. Нет, он не сможет уснуть до самого утра. Чан не оставляет попыток дозвониться до Чонина, пока пролистывает конспекты на завтра. Длинные гудки на громкой связи уже становятся триггером, и Чан так и засыпает ближе к утру, с телефоном в руке и за столом. Он уснул около пяти утра, но проспать смог не долго. В пять тридцать семь его телефон оживает вибрацией в руке и нарастающей стандартной мелодией. Чан моментально просыпается, увидев на экране имя Чонина, и берет трубку, но на другом конце далеко не любимый голос обиженного мальчишки. Отец, наверняка увидев десятки пропущенных от Чана, севшим голосом давит из себя слова о том, что Чонина сегодня нашли мертвым в школьном саду. На фоне слышится женский плач, наверное, мамы Чонина, а тревога, мучившая Чана так долго, наконец, сжимает свои мерзкие холодные пальцы на его горле.

***

24 декабря, 2015 год.

Чан заводит машину, поворачивая ключ, и кутается глубже в тёплый шарф. Зима в этот раз наступила с первого числа, как по расписанию. Он пытается согреть вмиг замерзшие руки дыханием и молится, чтобы машина поскорее прогрелась. На дисплее панели светится 18:01, сегодня ушел с работы намного раньше, чем обычно — на то есть повод. Хан вызванивал его целую неделю ради сегодняшнего вечера: проверял, чтобы Чан не соскочил под конец. Чьей была идея собраться «старой доброй компанией» Чан наверняка не скажет, но не прийти — и правда — было бы грубо. Да, конечно, он поддерживает достаточно близкую связь с Ханом и Минхо (что неудивительно с тех пор, как эти двое начали встречаться), иногда они выпивают вместе с Чанбином, а Хенджин совсем недавно приводил свою дочку к нему на осмотр — малышке Хёри не повезло приболеть прямо перед Рождеством; но когда они в последний раз собирались все вместе?.. Вопрос заставил бы задуматься всех, потому что счет бы шел на года. Чан выезжает на центральную дорогу. Сеул красиво украшен даже поодаль от центра, но самое сердце города горит светом так ярко, что не проникнуться новогодним настроением, наверное, невозможно. Каждый год кажется, что лучше уже сделать нельзя, но вот, как доказательство — невероятно красивые инсталляции по всему центру, каких не было в прошлом году. Навигатор ведет Чана направо, потом еще направо, и триста метров прямо. Небольшое, но очень по-новогоднему украшенное кафе с не очень оригинальным названием «Рассвет». Что ж, думает Чан, надеюсь, там хотя бы вкусно. В самом кафе светло и играет плейлист новогодних песен, Чан фоном ловит знакомые строчки голосом Фрэнка Синатры. Народу много, что, наверное, неудивительно — всё-таки канун Рождества. Интересно, ребятам повезло взять здесь стол или они бронировали заранее? Мужчина проводит взглядом по залу и тут же натыкается на машущего ему Хана. Кажется, ждали только его. — Я очень рад, что ты всё-таки пришел, — Джисон выглядит как восторженный ребенок, которому подарили игрушку, которую тот давно хотел. — Моя совесть не позволила бы мне пропустить эту встречу, особенно после недели твоих звонков, — хмыкает Чан, впрочем, по-доброму. По столу раскатываются смешки. Чан жмет руки и обнимает всех старых приятелей. — Доктор Бан выделил время для своих стариков, — кряхтит Чанбин, пожимая руку. — Уже могу жаловаться тебе на свои болячки или нужно сначала пропустить пару стопок? Чан тепло смеется, похлопывая друга по плечу. — Ты немного вырос из возраста моей специальности. — Хоть где-то, — довольно крякает Минхо, за что получает убийственный взгляд от Со и раскатистый смех всего стола. Оказывается, что ждали не только Чана. В компании так же не было Хенджина, но он скоро присоединяется, извиняясь и тепло улыбаясь. — Дочку спать укладывал. — От штрафной не освобождает, — подмигивает Хан, протягивая рюмку. Беседа, несмотря на долгую разлуку, идет живо и беспрерывно. Как водится, первую рюмку выпивают за встречу. Феликс звонко смеется, поднимая всем настроение; Минхо, будто совсем за десять лет не поменявшись, все так же подкалывает Чанбина, так что младший в конце даже хватается за вилку, парируя какой-то шуткой про свиной окорочок. Хан с неподдельным интересом рассматривает фотографии Хёри у Хенджина на телефоне и слушает, как тот негромко рассказывает о забавных моментах из жизни дочери. Чан наблюдает за этой картиной с меланхоличным умилением и некоего рода укором самому себе — как он мог так долго игнорировать предложения о встрече с этими ребятами, если они — единственное, что за долгое время заставило его чувствовать себя хорошо? Вторая рюмка, за неимением за столом милых дам, выпивается за Хёри вместе с пожеланиями, чтобы та росла здоровой и счастливой. Чан, как ее лечащий врач, также вставляет пять копеек с советами молодому отцу по части лекарств, чтобы первая часть тоста сбылась как можно скорее. Бан знает, какой будет третья рюмка. Третья рюмка — причина, по которой он избегал этих встреч так долго. — Этот вечер мог быть еще лучше, будь мы все вместе, — нерешительно начинает Хан. — За Чонина, ребят. И молча поднимает стопку. За ним повторяют остальные — и Чан, поколебавшись несколько секунд. Выпивают молча, не чокаясь. На душе вместе с выпитым алкоголем оседает стотонный груз, и более-менее приподнятое настроение Чана исчезает, будто его и не было. Стол затихает, заметив состояние старшего. — Прошлого не вернешь, хен, — Со мягко хлопает по плечу, и дальше обращается уже ко всем. — Давайте лучше вспомним все хорошее. Наш Чонин ведь был таким веселым! И все как-то оживают снова, наперебой вспоминая выходки шкодника-Чонина, с теплотой вспоминая его целеустремленность и любовь к музыке, только Чану от этого ничуть не легче. Под действием алкоголя, которого в организме становится все больше и больше, чёрные мысли снова накрывают его мрачной тучей, перебирая по косточкам все его сознание. Чан злится, чувствует себя беспомощным, обиженным, виноватым и бесконечно несчастным одновременно. В какой-то момент на плече оказывается рука Хана, а потом тот шепчет: — Пойдем-ка, дружище, перекурим. Оказывается, Чан уже хорошо накидался, и даже морозный воздух не спешит отрезвлять его ум. Перед глазами плывет, стоит отвести взгляд в сторону, и Чан щурится, зажигая сигарету в зубах. Он чувствует физически — мороз, опьянение, усталость, как губы растягиваются в улыбке, когда он смеется, как терпкий дым проходит через его легкие. Душой, кажется, уже давно не чувствует ничего, кроме сосущей пустоты. — Прошло уже десять лет, — задумчиво начинает Хан, выпуская дым. — Столько всего изменилось. У Хвана, вон, даже дочь родилась. — Мгм, а вам с Хо понадобилось десять лет, чтобы сойтись, — по-доброму подкалывает Чан, а после снова затягивается. Пальцы и кончик носа колет морозом. Джисон цыкает и пихает его локтем, но все же смеется сам. — Не десять, а восемь! — обиженно фыркает Хан. — Ты знаешь, о чем я. — К сожалению. Молчание. Чан бы очень хотел не знать. Все десять лет день за днем он просто бы хотел не знать. — Ты… так и не узнал, что произошло? Чан мотает головой, нервно зажигает новую сигарету. — Я бы все отдал, чтобы узнать, Хан-и. Я… И из глаз внезапно слезы, а нос щиплет. Чан задирает голову, выдыхая в небо сизый дым. Хан кладет ладонь на спину и поглаживает, смотрит сочувственно, поджав губы. — Я столько думал, Хан-и, столько… столько раз проигрывал в голове тот день… он столько раз мне снился, я просто— Голос срывается, и Чан спешит затянуться снова. — Тише-тише, ну, — жалостливо приговаривает Джисон, продолжая поглаживать и похлопывать по спине. — Хен, столько лет прошло… мы все переживаем за тебя. И… — он мнется, кусает губы. — И Чонин, я уверен, тоже не желал бы тебе быть одному столько времени… — Не надо, Хан, — глаза Чана покраснели, он стирает с щек холодные слезы. — Не начинай. — Я же не заставляю, просто, ну… ты хотя бы подумай?.. Попробуй там… вдруг что-то— — Я сказал, нет, Хан. Бан шмыгает носом и достает телефон. Переводит на номер друга энное количество вон. Тот глупо моргает, глядя то на оповещение на телефоне, то на Чана. — Моя часть за сегодняшний ужин. Было действительно здорово с вами встретиться, ты не подумай. Просто я… черт… — Чан ерошит непослушные волосы и тихо смеется. — Хорошего тебе Рождества, Хан-и. Передай это остальным тоже, пожалуйста. Я пойду. — Х-хен.. Джисон выглядит совсем расстроенным, с его бровями, сложенными домиком и щеками, будто ставшими еще круглее, чем до этого. Хан все такой же очаровательный, даже десять лет спустя. Чан улыбается и хлопает его по плечу, а после спускается с крыльца, чуть при этом не поскользнувшись. Он заходит по пути в какой-то круглосуточный магазин и берет небольшую бутылку виски, а после — идет куда глаза глядят. Ноги по привычке, видимо, выводят его к центру города, но Чан туда не идет. Он внезапно останавливается и делает глоток, осматривая огни города вокруг. — Сеул сейчас так красив, Чонин-и, — тихо выдыхает он. — Ты всегда хотел жить в таком городе. Полном огней. Под пушистой елью недалеко чернеет лавка, Чан идет до нее и грузно опускается на сиденье. Делает еще один обжигающий горло глоток. Десять лет. Чану уже двадцать девять лет, а душа осталась там, в девятнадцать, вместе со звонком отца Чонина в пять тридцать семь утра. Что было дальше?.. Черт, а что же было дальше... В памяти только отрывки яркими пятнами того, что Чан все эти десять лет боится ворошить и доставать, но сейчас алкоголь в крови рушит все барьеры в голове, и Чан открывает ящик с тем, что поклялся никогда не открывать. Дальше были слезы, душераздирающие истерики, глухие, в подушку, отрицание, наконец — смирение и удушающая апатия. Чан помнит, что не знал, куда деться, в пору хоть вслед за Чонином, но не мог. Родители, уже после смерти сына, узнали, что Чан был не просто хорошим другом - прочитали переписки, но им уже было не до этого. Они только мучили Чана бесконечными расспросами, а тот стоял, понурив голову, потому что не знал ни одного ответа. Мама Чонина выливала на него ушат упреков, отец с неприязнью смотрел на того, кто "совратил их сына", а Чан только молча приходил помогать им со всем, что касалось похорон, потому что не мог иначе. Время притупило эмоции, и родители Чонина в конце концов приняли Чана. Мама долго извинялась за все нападки, за которые Чан, конечно, не держал обид, а отец начал пожимать руку при приветствии и прощании. Чан до сих пор часто приезжает к ним и привозит продукты, помогает с хозяйством и всем, чем может помочь. Прошло уже десять лет, но Чан все еще не может не винить себя за то, что произошло. Сколько раз он прокручивал в голове момент, когда видел Чонина последний раз. Они ужасно поссорились — и он не пошел за ним. Он не пошел за ним! Чан откидывает голову, и горячие слезы текут по вискам вниз. Он сжимает челюсти, чтобы не закричать от своей беспомощности и ненависти к себе. — Как я мог, — скулит он себе в запястье, которым закрывает рот. — Как я мог оставить его тогда?!.. Как я мог... Что было в голове Чонина тогда? Когда это началось? Что привело его к такому решению? Почему он не рассказал все Чану? — и еще ряд вопросов, которые перманентно крутятся в его голове, на которые никогда не будет ответа. Как чувствовал себя Чонин тогда? Должно быть, просто ужасно. Его любимый, драгоценный, маленький Чонин, должно быть, чувствовал себя совершенно потеряно и одиноко — и он, Чан, ничем, ничем ему не помог! Каково ему было стоять на той крыше? Страшно было? Больно было? Холодно? Чан делает еще три глотка залпом, сорокоградусная вода обжигает легкие так, что невозможно вздохнуть. — Иен-а, — пьяно зовет он в ночи. — Иен-а, простишь ли ты меня за это?.. Нет, — он мотает головой. — Нет, мне не нужно твое прощение, лисенок. Я его никогда не заслужу. Он роняет голову в ладони и дает волю эмоциям, которые так долго держал в себе. Запрещал себе вспоминать, запрещал плакать, запрещал даже думать о том, что произошло, чтобы не ворошить весь калейдоскоп мыслей. А сейчас уже неважно. Сейчас пустая бутылка из-под виски летит в рядом стоящую урну, а слез внезапно так много, и глухие рыдания, кажется, разорвут грудную клетку изнутри. Неужели Хан действительно думает, что Чан сможет двигаться дальше? Сможет найти кого-то еще? Чан достает из кармана помятую пачку, а там всего две сигареты осталось. Плевать, хотя бы две. Закуривает, и, вытерев слезы с лица, снова смотрит на огни города. Жаль, что Чан уже давно не верит в Деда Мороза, Санта Клауса, Йоллоу-Пуки и других зимних волшебников, потому что если бы он верил, то каждое его желание непременно было бы о том, чтобы вернуть Чонина. Боже, сколько бы Чан за это отдал! Чтобы вернуться в пятнадцатое января две тысячи шестого, побежать за Чонином, не оставлять его одного, целовать его щеки, крепко обнимать и ни за что, ни за что не дать тем ужасным событиям случиться!.. Он добирается до дома спустя почти час. Сбрасывает ботинки в прихожей, и где-то там же абы куда вешает пальто. Скорее на автомате, чем осознанно, переодевается в домашнее и прямо так падает на кровать. Он снимает блокировку с телефона и листает сообщения вниз, далеко-далеко. Туда, где от контакта «Иен-и» висит последнее сообщение, отправленное пятнадцатого января, десять лет назад: «обещай, что никогда не забудешь. Я люблю тебя, Чан.» — Я никогда не забуду, — бормочет он, проваливаясь в сон. — Я никогда, Иен-а...