24 to 25

Чан просыпается от того, что кто-то достаточно ощутимо трясет его за плечо. Он поднимает голову, лежащую до этого на согнутых в локтях руках, и промаргивается. Как же надо было надраться вчера, чтобы уснуть где-то за столом? Вокруг галдеж и слишком светло, он щурится, пытаясь привыкнуть к свету и разглядеть, что происходит вокруг. Какой стыд, он старший врач, уважаемый человек, и заснул вот так, где-то в людном месте, перед этим отборно накидавшись алкоголем. И почему друзья оставили его здесь?.. — Ты вообще, что ли, ночью не спал, хен? — Хенджин снова потрясывает за плечо. — Раньше ты никогда не спал на парах. Чан не сразу понимает, о чем говорит друг, и, наконец открыв глаза, оглядывается по сторонам. Он действительно сидит за столом, и он действительно спал здесь, положив руку на голову, только это совсем не «Рассвет», в котором они отмечали канун Рождества. Это... аудитория? Чан переводит непонимающий взгляд на Хенджина, который отвечает ему таким же взглядом. — С тобой все в порядке? — заботливо спрашивает он и на всякий случай прикладывает ладонь к его лбу. — Вроде не температуришь. Впрочем, в следующую секунду он пожимает плечами и снимает с правого рюкзак, а потом открывает его и достает пакет с чем-то, протягивает Чану. — Спасибо за конспекты вчера, кстати. Вот, я принес сэндвичи. Там, правда, оставались только с сыром и томатами, но... Чан его не слушает, переводя взгляд по всей аудитории и пытаясь понять, что происходит. Да, это определенно одна из аудиторий университета, в котором он учился. Теперь все встает на свои места. Кажется, ему снова снятся воспоминания из прошлого. Так часто бывает, когда он особенно много думает о нем, а тут еще и воздействие алкоголя дало о себе знать. Ну, конечно. Теперь все понятно. То, что все происходящее нереально, Чан понимает довольно быстро, а потому ему становится легче адаптироваться в ситуации. Он кидает взгляд на большой календарь, всегда висевший здесь у доски. 13 сентября, 2005 год. А, теперь он прекрасно понимает, где находится. Этот день снился ему не один раз, правда обычно сразу с момента, когда он приходит к Чонину в зал, а в этот раз, видимо, его сознание решило отмотать этот день немного назад. Он облегченно улыбается и благодарит Хенджина за сэндвичи. Чан очень любил этот день в своих воспоминаниях. Почему? Да черт его знает, просто что-то было в нем такое, отчего на душе становилось тепло и спокойно. Старый экран телефона показывает пятнадцать минут четвертого, и Чан, попрощавшись с одногруппниками, выбегает из здания, чтобы сесть на сорок восьмой автобус, который привезет его к Чонину. Всегда одно и то же. Забавно, что в этот раз ему снится даже его старый телефон. Приятно все-таки хотя бы во снах возвращаться туда, где твоей единственной проблемой была надвигающаяся сессия, небо было высокое и голубое, друзья рядом, и сердце теплилось любовью. — Ты так долго! Лохматая макушка возмущенно поднимается, отрываясь от гитары, и Чан застывает. Чонин смотрит на него с легким укором, а ему кажется, будто время замерло, и этот пронзительный взгляд черных глаз устремляется к нему сквозь все десять лет и попадает в самое сердце. Чан смотрит на мальчишку, как потерявшийся пес, с неверием, восторгом и надеждой одновременно — он прекрасно знает, что это сон. Воспоминания с Чонином снятся ему очень часто, видимо, это такой способ, которым сознание пытается его успокоить, заворачивая, как в теплое одеяло. Чан смотрит на него долго и внимательно, оглядывая каждую маленькую деталь любимого образа, словно запоминая заново, хотя Чан до сих пор помнит каждую родинку на теле Чонина и каждую морщинку на его лице, когда тот смеется. Именно поэтому Чонин в его снах всегда такой обманчиво настоящий, к сожалению или счастью. Чан всегда был благодарен за эти сны, потому что хоть таким образом мог снова видеть Чонина, слышать его смех, голос, касаться его — придумывать, словно сон — это не то, что происходит сейчас, а то, что там, в две тысячи пятнадцатом, холодном и отвратительном. Такие сны всегда приносили спокойствие и утешение, но сейчас почему-то картинка перед глазами отзывается такой щемящей тоской, что Чан чувствует, как в носу щиплет, а в уголках глаз появляется влага. — Прости, я... — он улыбается, сдерживая слезы и поднимает пакет в руках. — Я.. сэндвичи... — О! Чонин откладывает гитару, вскакивает и подбегает к нему, чтобы забрать пакет и заодно обнять Чана или поцеловать того в щеку. Сам же Бан, отдав пакет, не сдерживается и крепко обнимает парнишку, прижимая к себе. Чонин, постояв так несколько секунд, хочет было отстраниться, но Чан не отпускает. Чонин в его руках такой теплый, такой... настоящий. От его волос пахнет шампунем, тем самым, запах которого Чан уже успел забыть, а сейчас — сейчас он наполняет его легкие, заставляя мозг взрываться воспоминаниями. Его пальцы касаются белой ткани школьной рубашки, как всегда не заправленной в брюки и местами помятой. Да, Чану часто снились воспоминания с Чонином, но такие реальные — никогда. От этого сердце щемит еще сильнее, и Чан крепко целует его в макушку. Чонин хихикает и поднимает голову, Чан обнимает ладонями его лицо и касается губ. Боже. Губы Чонина теплые, немного сухие от того, что он их постоянно облизывает и обкусывает — такие настоящие. Сердце Чана делает сальто и падает куда-то глубоко вниз. В животе появляются — да-да, — те самые бабочки, или как это еще можно назвать, а ноги едва не подгибаются от накрывающих его чувств. Чонин такой настоящий, и их поцелуй такой, словно это не сон, словно это реальная жизнь, этот поцелуй такой же, какими были все остальные, десять лет назад, и организм Чана реагирует на него ровно так же, как это было тогда — по-настоящему. Ни в одном сне это не было вот так, Чан готов плакать оттого, как давно он не чувствовал этого, не чувствовал Чонина, настоящего, живого. Он цепляется за это чувство, продолжая поцелуй, поглаживая большими пальцами щеки мальчишки, касаясь губами его верхней, а потом нижней — и в конце концов не сдерживается, касаясь языком. Чонин отвечает, прижимаясь к нему ближе, кладет ладони на его запястья, легко прикусывает его губы, улыбаясь в поцелуй. У Чана дрожат ресницы, влажные от подступивших слез. Из всех его снов этот — самый лучший. Вот бы не просыпаться никогда. — Ух ты, — выдыхает Чонин, отстраняясь. Он улыбается, но его брови нахмурены, в смятении. — Что это с тобой сегодня? Чан бегает глазами по его лицу, такому родному, любимому, отмечает едва появившиеся из-за улыбки ямочки на щеках — и все не может наглядеться. — Я так рад тебя видеть, Чонин, — почти шепчет он, оглядывая мальчишку со всей нереализованной за эти годы любовью. — Я так рад тебя видеть... — Эм, — Чонин неловко смеется. — Я тоже?.. Хен, мы виделись буквально вчера. Все, — он быстро чмокает его в губы и выпутывается из объятий. — Я ужасно голодный! Ты как всегда угадал, что я хочу, поэтому так и быть, я прощаю тебе то, что ты задержался. Ян плюхается на большую колонку и залезает в пакет едва не с головой. Через секунду раздается восторженный вопль, когда мальчишка достает упаковку. — Мой любимый!! Как тебе удалось?? Я две недели не мог его достать. Чан неторопливо опускается на старый диванчик, который сюда притащили как раз для таких гостей в лице Чана, Минхо или Чанбина. Он мягко улыбается, не сводя глаз с Чонина. Тот шустро избавляет свой сэндвич от упаковки и начинает с аппетитом жевать. Растущий, вечно голодный организм, что поделать. — Как-то ты, — медленно и скорее просто для галочки начинает Чан, — слишком рано освободился сегодня, Иен-а. Этот день, как и многие другие, снился ему так много раз, что, наверное, он помнит каждую фразу из него. Проживать этот день заново во сне — словно вернуться в комфортное место, где все знакомо и тепло. Чан любовно оглядывает мальчишку, как тот перестает жевать и чуть закашливается, застигнутый врасплох, уже который раз в котором по счету сне Чана. Он говорит это просто так, потому что конечно уже давно знает, как так получилось, что Чонин освободился раньше, но Ян виновато улыбается и снова повторяет: — У нас отменили последние два урока. Чан улыбается, понимающе кивая. Конечно. Это как смотреть старый любимый фильм, с хорошим сюжетом, но плохой концовкой. Ты пересматриваешь только отдельные сцены, которые заставляют тебя чувствовать себя хорошо, комфортно и спокойно, но этот фильм Чан бы ни за что не хотел смотреть до конца. "Титаник" хорошо смотреть только до момента столкновения корабля с айсбергом. Вскоре снова приходит Джисон и приводит с собой Минхо, своего пере-друга-недо-парня, так Чонин любит его называть. За глаза, конечно. Ли Минхо — лучший друг Джисона, который учится в одном с Чаном университете, только Бан изучает медицину, а Ли — юриспруденцию. С первого взгляда может показаться, что Минхо вообще ни разу не юрист, но стоит провести с ним чуть больше времени и становится понятно — юрист, да еще какой. Острота языка и цепкость мыслей точно позволит ему стать одним из лучших адвокатов Сеула, если тот захочет. Иногда они пересекаются в столовой университета, когда пары и того, и другого проводятся в одном и том же корпусе. Минхо младше Чана всего на год, и это немного облегчает Чану жизнь среди всех детей, с которыми он проводит время. Чану нравится проводить время в компании Минхо, и, пусть эти двое прикрываются статусом лучших друзей, Бан только тихо усмехается, глядя на них. Очень близкие лучшие друзья. Сон отчего-то затягивается, обычно Чану снятся какие-то короткие, не состыковывающиеся между собой эпизоды, но этот изображает целый день. Тот самый день, без каких-либо скачков в декорациях или времени. Чан, как и тогда, сидит в импровизированной студии до самого вечера, переписывает лекции, пока ребята репетируют, шутит с Минхо — и в прочем проводит день ровно так, каким он был тогда, в реальности. И все бы ничего, и все бы хорошо, и единственное, что смущало Чана — это реальность событий этого сна — ровно до момента, пока он не ударяется локтем об угол какой-то мебели. По руке до самых кончиков пальцев будто рассыпается бисер болючих ощущений, и Чан шипит, тихо матерясь и потирая локоть. Почему так, черт возьми, больно? Или этот сон решил быть реалистичным во всех ощущениях? Что ж, тогда его разум, кажется, превзошел самого себя, создавая эту иллюзию в его голове. Чан хмурится, не понимая, что происходит. Щипает себя за руки — больно. Что за... Будильник звонит в шесть тридцать утра. Чан еле открывает глаза и щурится, когда натыкается взглядом на экран трезвонящего телефона. Выключает уже не глядя и откидывается снова на подушку. Господи, раннее утро — это кошмар. Мозг понемногу просыпается, начинает работать — Чан мысленно идет в душ и одевается, а потом едет через кучу пробок на любимую, в кавычках конечно, работу. Жаль, что мысленно, потому что на деле он с трудом заставляет себя просто открыть глаза, и даже трет их ладонями, чтобы прогнать сон. А потом его мозг просыпается окончательно, и Чана пробивает осознание. Он выключил будильник на своем старом телефоне. Сон рукой снимает за мгновение, Чан тянется за мобильником и жмет на кнопку блокировки. Среда, 14 сентября. Этого не может быть. Он снова щипает себя особенно сильно и матерится — больно! — Какого хрена... Это что, шутка такая?.. На телефон приходит сообщение, от Юквона. Чан растерянно жмет на значок, чтобы прочитать. «Эй, ты уже проснулся? Не забудь конспекты, а. Старик Пак опять сегодня докопается.» — Что за черт?.. — Чан нервно смеется. — Я что, вернулся в прошлое? Я что, правда...? Это или правда, или он сошел с ума — третьего не дано. Но в следующую секунду, Чан счастливо смеется и снова падает на кровать. Ведь если чудо существует, и он действительно вернулся на десять лет назад, это означает только одно — он сможет вернуть Чонина! Что там в это время происходит в его будущем-настоящем? Да плевать он хотел. Даже если он застрянет здесь навсегда, и ему снова придется прожить все десять лет — плевать! Главное, что все эти десять лет он проживет рядом с Чонином. Господи, да ради этого — хоть в огонь с разбега. Итак, ладно, допустим все происходит на самом деле. Допустим, он действительно перенесся на десять лет назад, и будильник не прозвенит через пару часов, и он не проснется двадцать пятого числа две тысячи пятнадцатого. Чан скачет по комнате, натягивая джинсы и футболку. Прежде всего, он не должен пропускать учебу. Все должно идти своим чередом для того, чтобы это не повлияло на будущее ни его, ни кого-либо из его друзей. Да, он точно не должен пропускать учебу. Ах черт, у него же теперь(еще) нет машины. Парень ерошит волосы и вспоминает, что где-то должен быть его проездной. Тот, конечно, оказывается в кармане висящей в коридоре джинсовки. Чан кидает рюкзак на стул рядом с собой в аудитории и здоровается со всеми однокурсниками, так же, как он делал это когда-то. Законченное образование и жизненный опыт позволяют ему благополучно пропускать мимо ушей лекцию преподавателя, но при этом точно отвечать на вопросы, если старик замечает, что один из студентов витает в облаках и хочет застать его врасплох. Чан же пытается собраться с мыслями. Итак, нужно поставить главную цель, Чан берет листочек и пишет, чтобы мысли не разбегались в разные стороны. Главное, я должен спасти Чонина, обводит ручкой в круг. Сердце бьется так часто, и он чувствует себя таким вдохновленным, словно ему дали возможность изменить мир. Впрочем, так и есть — по крайней мере для одного человека. Я должен пойти за ним пятнадцатого января, рисует стрелку вниз и тоже обводит. Это очевидные действия, и время еще есть. Нужно идти от большого к малому, от очевидного — к менее очевидному. Что послужило отправной точкой в тот день? Узнать, что произошло пятнадцатого января — еще одна стрелочка вниз. Чан судорожно перебирает события в голове. Это случилось не внезапно, это скорее стало последней каплей. Состояние Чонина становилось все хуже и хуже, и тот день был крайним для него. Это был долгий процесс, мучивший его. Когда это началось? Чан задумчиво постукивает ручкой по столу. Вопрос хороший, но недостаточно детальный. Если меня перекинуло именно в этот день, а не в то же пятнадцатое января, размышляет он, значит, начало всему этому положено сейчас. Он откладывает ручку и ставит локти на стол, собирая пальцы в замок. Но сейчас ведь все хорошо, разве нет? Сколько бы Чан ни старался, он не может вспомнить что-то подозрительное в поведении Чонина в это время. Скорее, все началось где-то в конце октября — начале ноября. Да, Чан даже немного кивает самому себе, именно в конце октября Чонин начал больше уставать и нервничать. Тогда Чонин ночами сидел за учебниками, много работал и мало спал. Зачем же тогда его перекинуло на такое раннее время? Нет, Чан снова упирается взглядом в листок. Нет, я что-то упускаю, он снова и снова пробегается взглядом по предложениям на листе. Я что-то упускаю, ровно как и тогда. Нет, я не могу допустить это снова, думай, Чан, думай. Думай! — Эй, — Хенджин пихает его локтем и тихо шепчет: — Если будешь и дальше сидеть с таким сложным лицом, старик от тебя не отстанет. Чан рассеянно кивает и снова утыкается в листок. — Что ты там вообще делаешь? Хенджин пытается подсмотреть, но Чан быстро закрывает листок рукой и улыбается. — Все в порядке, не бери в голову, — чего-то более убедительного на ум не приходит. Он подпирает голову рукой и устремляется абсолютно не видящим взглядом на доску. Нужно привлекать поменьше внимания к себе, иначе его состояние действительно станет слишком заметным. Стоп. Чан даже выпрямляется от осознания. Его состояние станет заметным. Точно, Чан бегает глазами по аудитории, собирая мысли в кучу. В октябре состояние Чонина стало заметным, а не только началось. Вот, что он упустил! Поэтому Чан оказался здесь, в середине сентября. Разбираться с поведением Чонина нужно сейчас, именно сейчас у него что-то происходит. Но что? Между ними никогда не было тайн, и Чонин рассказывает ему даже то, что в школе опять давали какую-то отвратительную кашу. На что именно нужно обратить внимание? Телефон на столе коротко вибрирует. «Хен, заканчиваю сегодня в четыре. Заберешь?» Чан улыбается, глядя на экран телефона. Сколько бы он отдал за такие мелочи как смска от Чонина там, в две тысячи пятнадцатом. «Конечно, Иен-а» — Знай, что моя любовь к тебе так велика, что я досидел до конца занятий только ради тебя, — заявляет Чонин, обнимая при встрече. Чан смеется, прижимая мальчишку к себе, и закрывает от удовольствия глаза. Чонин быстро, пока никто не видит, целует его в щеку и берет за руку, переплетая пальцы. — Хочешь куда-то пойти? — улыбаясь, спрашивает Чан и поглаживает его по щеке. — Да, — кивает Чонин. — Я сейчас умру от голода и усталости, учитель Ким высосала из меня все жизненные силы, но я выжил только благодаря мысли о том, что любимый хен меня обязательно накормит. Да ведь? Чонин рассказывает о том, что сегодня он чуть не подрался с Юкчже, и за это его вызвали к директору; что он честно пытался сделать вчера домашку по физике, но уснул за столом, а сегодня физичке приспичило спросить именно его. Чан слушает, почти не сводя с него глаз, и крепче сжимает пальцы, поглаживает ладошку в руках. Он просто молча слушает его, мягко улыбаясь, и думает, что если это все-таки сон, то когда он проснется, то просто не сможет дальше жить. Он снова держит Чонина за руку, снова слышит его голос, ощущает тепло его тела, ловит его улыбки и хитрые взгляды — нет, он просто не выдержит снова проснуться без него. Он обязательно должен сделать так, чтобы Чонин выжил, он просто обязан сделать это. — Мне вчера такая штука в голову ночью пришла, я немного набросал, — тараторит он, засовывая в рот картошку, — покажу тебе сегодня. Или завтра. — Ты же заснул за столом, когда делал физику, — Чан хитро смотрит, усмехаясь, а Чонин немного тушуется. — Ну хен! — ноет он. — Я же проснулся потом! Но было уже часов двенадцать, вот скажи, какая может быть физика в двенадцать ночи? — Чан только снисходительно улыбается, глядя на него. — Ну не смотри так, а. А для вдохновения нет времени суток, понимаешь? Тебя просто шарахает идеей, и всё! Но знаешь, — он снижает голос и чуть наклоняется над столом, будто сообщая некий секрет, — когда еще шарахает идеями? После парочки сигарет. — Чонин, — предупреждает Чан, и тот откидывается на стуле обратно, закатывая глаза и подпирая рукой щеку. — Да-да, господин Бан, не надо читать мне лекций снова. Я попробовал это только один раз, просто делюсь с тобой. Я сам не ожидал, что будет так прикольно. — Чонин, мне, если честно, вообще такие разговоры не нравятся. Знаешь, какие музыканты и вообще люди творчества самые крутые? — Чонин недоверчиво смотрит. — Те, которые умеют быть классными без наркотиков. — Сигареты не наркотики, не преувеличивай. — Одни из. Чонин фыркает и переключает внимание на свой бургер. Чан поджимает губы — неужели ситуация была как-то связана с тем, что Чонин связался с этой ерундой? Чан, конечно, слышал об особенностях поведения зависимых людей, но все же Чонин вел себя скорее просто как уставший подросток, чем как зависимый наркоман. Нет, он слегка трясет головой, нет, дело было не в этом. Он знает, что у Чонина есть голова на плечах, и сигареты в его кармане — просто подростковое баловство. — Я не хочу читать тебе нотаций, Иен-а, ты прекрасно знаешь, что я это тоже не люблю. Ну-ну, не смотри на меня так обижено, детка, — Чан улыбается и ерошит его волосы. — Я веду не к тому, что наркотики плохо и отказаться можно только один раз и всякое такое, ты знаешь это без меня. Я надеюсь, — он делает выразительный взгляд, на что Чонин закатывает глаза. — Я к тому, что быть классным под кайфом очень легко. Ну, знаешь, это повышает работоспособность мозга на первое время и всякое такое. Я читал, что много известных музыкантов и художников баловались такими вещами в погоне за вдохновением, но это не настоящее, понимаешь? Вот, я к чему веду. То, что ты можешь придумать сам, без помощи наркоты — вот, что действительно круто. Чонин задумчиво жует, и его взгляд действительно сменяется с обиженного на заинтересованный. Да уж, находить подход к подростку, воспринимающему любое мнение, отличное от его, в штыки — дорого стоит. Чана, впрочем, это устраивает и даже немного льстит то, что дерзкий и строптивый мальчишка рядом с ним становится послушным и озорным. Чонин порой действительно очень вспыльчивый, но вместе с тем очень вдумчивый, если правильно донести до него информацию. Чан подпирает рукой щеку и смотрит, как Чонин уплетает свою еду так, словно его привели с голодного края. Что же творится в этой голове? Какие там настоящие мысли? Может, Чан и не знал его вовсе? Может, на самом деле у Чонина в голове совсем, совсем другой мир? Чан все это время думал, что читал Чонина как открытую книгу, но исход событий показал совершенно обратное. Где же он упустил этот поворот? Зная Чонина, причиной могло послужить как какое-то серьезное событие, так и абсолютный пустяк, из-за которого он накрутил себя до такой степени, что сам же загнал себя в угол. — Лисенок, — зовет Чан, и удивляется, как давно он уже не произносил этого слова. Чонина словно вырывают из водоворота мыслей, и он переводит на него вопросительный взгляд. — Ты доверяешь мне? — Конечно, Чан-и, что за вопрос? — Ты ведь всегда дашь мне знать, если что-то пойдет не так? Да? — он с надеждой заглядывает в темные глаза. Чонин молчит всего мгновение, прежде чем вернуться к своему бургеру. — Конефшно, — запивает колой. — Что с тобой? Чан грустно улыбается и не сводит глаз с любимого человека. — Ничего, — он немного трясет головой, словно отгоняя мысли. — Ничего, Иен-а. Мальчишка жмет плечами и продолжает есть. Чан курит на кухне, высунувшись из окна. Жаль, вредные привычки никуда не делись здесь, в прошлом. Признаться честно, он даже стащил пару сигарет у Чонина, пока тот не видит. Время идет слишком быстро, хотя изначально казалось, что его даже слишком много. Чан сломал уже всю голову с анализом поведения Чонина, и все никак не мог прийти к ответу, или даже приблизиться к разгадке. Чонин ведет себя абсолютно нормально, как и всегда, и Чан в упор не видит, что идет или может пойти не так. Совсем не на руку еще играет статья, которую он должен написать по учебе, ведь заваливать процесс обучения никак нельзя. Будущий Чан явно не скажет за это спасибо. Чан, сказать честно, боится, когда ему приходится оставаться в университете допоздна, или когда он сидит дома за учебой, или когда Чонин пишет ему, что его оставили на дополнительные занятия, и что его заберут родители. Что, если что-то происходит в эти самые моменты? Что, если из-за этого он упустит самое важное? Месяц проходит очень быстро, и Чан не сдвинулся ни на шаг. В голове назойливо сидит мысль, которую он вычитал где-то очень давно о том, что даже если путешествия во времени были бы возможны, все события, так или иначе, все равно случились бы, как и должно было произойти. Нет, если судьба решила сыграть над ним злую шутку, заставив пережить это все снова, то он, честное слово, пойдет вслед за Чонином. Он точно не выдержит этого опять. Приходится успокаивать себя самому: никем еще не было доказано, действительно ли все события случатся так или иначе — кажется, нигде еще не было написано ни о каких путешествиях во времени, — значит, все это только догадки. Значит, они вполне могут быть неверными. И Чан абсолютно точно не сдастся, не попробовав все до конца. Он обязательно сделает все возможное, чтобы исправить, а если не получится... Но об этом лучше не думать. — Любая задача решаема, если работать мозгами, — хмыкает Минхо, пока они втроем — Хан, Минхо и Чан — ждут Чонина из школы. — Даже самые старые и запутанные преступления в конце концов оказываются раскрыты. — У-у, Минхо-хен у нас заделался в детективы, — улыбается Джисон, настраивая гитару. — Адвокатура уже не такая интересная? — Одно другому не мешает, — Минхо жмет плечами. — Адвокатам тоже нужно уметь думать, чтобы защитить какого-нибудь обосранца перед судом. Джисон довольно крякает и играет пару аккордов, а потом снова подкручивает колки. Минхо как всегда сидит, развалившись на старом диванчике, и лениво оглядывает все, словно разнежившийся кот. Он украдкой смотрит на Джисона, как тот занимается гитарой, и думает, что его никто не видит. Чан едва заметно усмехается сам себе. Он-то знает, что в итоге эти лучшие друзья не смогут друг без друга жить. Ну, где-то лет через восемь. — Эй, Хо, — задумчиво тянет Чан, до этого слушавший их вполуха. — Вот тебе задачка. Ты знаешь человека очень давно, вы достаточно близко общаетесь, ничего не предвещает беды, а потом он вдруг начинает себя вести все более и более отстраненно, до тех пор, пока ты не узнаешь, что его больше нет. Что произошло? — Больше нет — типа умер, что ли? — Минхо поднимает бровь, а Чан кивает. — Сам? Или убили? — Сам. — Самоубийство — дело тонкое, знаешь ли, — Минхо подпирает голову рукой. — Нужно больше деталей. Как давно я знаю этого человека, сколько ему лет, какие у него хобби и всякое такое. Но вообще, если видимых предпосылок или внешних угроз не было, скорее всего нужно копнуть в сторону интересов. Если он повернут на какой-нибудь компьютерной игре, то такой долбоеб мог с крыши кинуться чисто потому что его двадэ девчуля больше не игровой персонаж. Хан издает смешок, наигрывая по памяти какую-то мелодию. По договоренности и обещанию, данному Чонину, если тот хорошо напишет контрольную, Чан забирает его на выходные к себе. Рядом с Чонином он всегда чувствует себя намного спокойнее, чем без него. Чтобы ни происходило, сейчас Чонин рядом, и с ним все хорошо — Чан может более-менее расслабиться только в такие моменты. Он мимолетом обращает внимание на календарь и улыбается. В этот день они пошли в кино и попали под дождь, он прекрасно помнит это. Как они сидели, дрожа от холода в мокрой одежде в зале кинотеатра, а потом сбежали посреди сеанса к нему домой. А еще в этот день Чонин... ох, черт. В этот день Чонин приготовил ему сумасшедший сюрприз, такое не забудешь. Чонин ходит по комнате, закидывая вещи в рюкзак, пока Чан мерит шагами периметр его обители и разглядывает постеры на стенах. Что могло случиться, что Чонин, так отчаянно мечтавший стать музыкантом, решил умереть? Почему эта столь горячая цель его жизни вдруг стала ничего не стоящей для него? Чан закусывает губу, оглядывая цветные картинки. Чонин всегда болел музыкой, он был готов на все ради нее. Что могло заставить его забыть про это? — Хм, это что? — Чан замечает коробку в шкафу. — Что? — Чонин оборачивается, натягивая водолазку. — А.. — немного запинается, но подходит к шкафу, вытаскивая коробку. — Вот.. В коробке новенькая гитара, красная, лакированная. Ах, точно, как Чан мог про это забыть, ведь Чонину родители гитару подарили. Прямо такую, как он и хотел, а ведь Чан уже копил на нее деньги тогда. Да-да, было такое дело, припоминает Чан. — Ого, какая красивая, — реагирует Чан скорее просто для галочки. — Откуда? — Родители подарили, — как-то нехотя и негромко отвечает Чонин, поглаживая ладонью шею. Да уж, эта гитара была занимательным подарком, думалось Чану тогда, да и сейчас тоже. Это со всей-то их нелюбовью к увлечениям Чонина, они еще и гитару ему дарят накануне выпускных экзаменов? Иногда Чан их действительно не понимает. Впрочем, чем бы дитя не тешилось, как говорится... Хорошо, наверное, что они успели это сделать до того, как Чонин... ну. — Струн нет пока, — Чонин шмыгает носом. — Потом куплю. — Струны с меня будут, лисенок. После экзаменов. В прошлый раз их так и не пришлось покупать, грустно думает Чан. Хочется верить, что в этот раз эта лакированная красотка будет экипирована по полной, и Чонин будет безмерно счастлив, играя на ней. Чан немного хмурится, думая об этом. Чонин так мечтал об этой гитаре, но выглядел достаточно равнодушно, показывая ее Чану. И это после стольких часов обсуждений, какая она «самая лучшая, самая прекрасная, я бы умер за нее, ты только посмотри на нее» и так далее, когда Чонин чуть ли на месте не подпрыгивал, говоря о ней? — Твои родители подарили тебе гитару прямо перед экзаменами, несмотря на то, что не особо в восторге от твоего хобби, я правильно понимаю? — почти безэмоционально произносит Чан, глядя на эту гитару каким-то пустым взглядом. Что-то тут не стыкуется. — Мгм, типа, — хмыкает Чонин. — Видимо, сделали это, чтобы дать мне мотивацию учиться. Видишь, без струн даже, чтоб не отвлекался. Только я знаю, что если завалю экзамены, они меня потом вместе с этой гитарой сожрут. Ах, так вот в чем дело. Теперь все встает на свои места, думает Чан. А он-то уж успел было и гитару эту обвинить в смерти Чонина. Опять, значит, мимо. Чонин заметно погрустнел с тех пор, как Чан обнаружил эту несчастную коробку. Теперь понятно, почему Чонин тогда вдруг так взялся за учебу и не спал ночами — родители бы действительно попрекали его этим подарком всю жизнь. Чонин и правда ужасно переживает. — Иди ко мне, — мягко говорит Чан и тянет мальчишку за руку, прижимает к себе. Чонин сразу утыкается ему носом в шею и обнимает в ответ. — Все обязательно будет хорошо, слышишь? — он успокаивающе гладит его по волосам. — Это всего лишь этап в жизни, лисенок. Ты поймешь это, когда пройдешь его. Да, это очень страшно и волнительно, но это всего лишь экзамены. Ты обязательно справишься, — Чонин, уткнувшись в плечо, шмыгает носом. — Веришь мне? — мальчик кивает, не поднимая головы. — Ну-ну, Иен-и, — Чан немного отстраняется, чтобы взять его лицо в ладони. У Чонина только чуть-чуть покрасневшие глаза, видимо, держался, чтобы совсем не расклеиться, и он только подается вперед, накрывая губы старшего своими. Чан с готовностью отвечает на поцелуй, бережно обнимая Чонина. Парень отстраняется, оставляя ладонь на шее Чана и поглаживая ее. — Хен, а может... — он закусывает губу. — Может, не пойдем в кино, а сразу к тебе, а? Да и на улице ливень обещали, нафиг, а? — Чонин обнимает за шею, снова становясь ближе и тянется до уха. — Тем более, я тебе такой сюрприз приготовил, — мурлычет, поглаживая другой рукой Чана по плечу и груди. Старший хмыкает: он-то прекрасно помнит, что там был за сюрприз, и — соглашается. Чонин сидит на чановой кровати на коленях, немного раздвинув ноги так, чтобы упереться руками в матрас между. Его юбка немного задралась, а резиночки чулок из-за позы чуть больше перетягивают стройные бедра. Он хитро улыбается, подманивая Чана к себе, и тот, словно ведомый на поводке, забирается на кровать рядом, чтобы тут же притянуть младшего к себе и накрыть его губы своими. Если бы Чану сказали, что он может вернуться только в эту ночь, но за это ему придется пожертвовать всем, что у него есть, там, в будущем, он бы не раздумывая согласился в ту же секунду. Его сердце сжимается от невероятной любви к этому мальчишке одновременно с невероятной болью оттого, как сильно он по нему скучал. Чан бережно укладывает его на спину, оставляя мягкие поцелуи по щекам, скулам и шее. Он нежно ласкает его губы, одновременно скользя ладонью по бедру под юбку, а Чонин только прерывисто дышит между поцелуями и сжимает в кулаках чанову футболку. Закрывает глаза и задирает голову, приглашая Чана целовать его дальше. Он же хочет подарить сегодня Чонину всю любовь, которую он хранил все эти годы, хочет через прикосновения показать, насколько он ему дорог, как он скучал, как бесконечно им дорожит. Контраст настроений получается яркий, Чонин и белья-то под юбчонку не надел, хотел, чтобы его сюрприз свел Чана с ума, чтобы тот потерял голову — и тогда, много лет назад, так и было. А сейчас Чан наслаждается всем этим специально подготовленным развратным видом и окутывает мальчика только нежной любовью. Впрочем, Чонин не выглядит особо из-за этого расстроенным. Он только издает тихие стоны, больше похожие на вздохи, и сгибает ноги в коленях, когда Чан переходит поцелуями на внутреннюю сторону бедра. — Я думал, тебе крышу снесет, — улыбается он, медленно расстегивая рубашку еще ниже, чем было до этого, пока Чан, так же медленно, снимает с него капроновые чулки. — Так и есть, Иен-и, — шепчет Чан, поднимаясь обратно до его губ и одаривая его тягучим поцелуем. — Так и есть, малыш. Чонин смотрит на него с таким безоговорочным доверием, и его глаза горят восторгом, он счастливо улыбается и снова притягивает старшего за поцелуем, чтобы заодно потянуть его футболку вверх, а потом снять и снова поцеловать. — Мне крышу снесло еще.. — он немного запинается, чуть было не сказав «двенадцать», — два года назад, если хочешь знать. Чонин так искренне счастлив, он с таким чувством обнимает и целует Чана, что старший просто не может отделаться от мысли о том, что он просто беспомощно не понимает, что может пойти не так. От мысли о том, что он снова может потерять Чонина, сердце пропускает удар, а глаза щиплет, и Чан только крепче прижимает к себе Яна, а целует все отчаяннее. Чонин избавляет его от одежды, но себя полностью раздеть не дает, оставаясь в окончательно расстегнутой и распахнутой школьной рубашке и задранной юбке. — Мне нравится, когда ты смотришь на меня вот так, — шепчет он, поглаживая щеку Чана. Тот же ластится под прикосновений, уже мало что соображая, опьяненный Чонином полностью. — Как будто... как будто я самый... — Не как будто, — Чан целует его ладонь. — Так и есть на самом деле. Ты самый. Чонин низко и протяжно стонет, прижимает Чана к себе, сжимает пальцы в его волосах и подставляется под мажущие поцелуи, а Чан только беспорядочно покрывает ими все, до куда может дотянуться и шепчет слова любви прямо на ухо, обнимает горячими руками за выгибающуюся спину, двигается глубоко, сильно и ни за что в жизни не хочет верить, что Чонина снова возможно будет отпустить. — Не уходи, пожалуйста-не-оставляй-меня, — шепчет он, забываясь. — Пообещай, что не оставишь. Но Чонин, кажется, едва ли понимает, о чем говорит ему Чан, потому что он уже на пределе, сжимает пальцы и сжимается сам все сильнее, срывается на громкие стоны. Чонин только тянет его к себе, чтобы беспорядочно целовать, а Чан чувствует, что вместе с нарастающим наслаждением чувствует не менее нарастающую тоску и то, как к горлу подкатывает ком. — Я люблю тебя, — шепчет он ему в губы так отчаянно и беспомощно, словно это единственное, что он может сейчас делать. — Я так сильно люблю тебя, Чонин. Чонин доходит, коротко вскрикнув, и только крепко прижимает его к себе, сжимает во влажных волосах пальцы и целует — в висок, губы, щеки, нос и подбородок. Октябрь заканчивается так же, как и предыдущий месяц — быстро. Чан пристально следит за происходящим вокруг и чувствует себя слепым. Чонин действительно начал больше учиться, теперь Чан знает, почему. Все еще не убирая в дальний ящик предположение о стрессе и страхе перед экзаменами, он старается окутать Чонина заботой и поддержкой, помогать с подготовкой и — по возможности — забирать на выходные к себе. Последнее получается не так часто, как хотелось бы, потому что Чонин начал брать больше смен на подработках. Чан чувствует, что копать в эту сторону тоже нужно, но каждый раз натыкается на отговорки в роде "попросили заменить", "хочу подзаработать маме на подарок", "мне нужно отвлечься, а работа хорошо помогает", однако Бан сердцем чует здесь что-то не то. Честное слово, он ощущает себя каким-то параноиком, подозревая везде подвох, и чувствует себя особенно глупо, когда на очередной вопрос Чонин только вздыхает и смотрит на него так нисходяще-устало, мол, ну я же сто раз уже объяснял. Старший начинает уже сомневаться во всем происходящем и сам в себе. Действительно ли у Чонина были суицидальные мысли? Может, он и не умирал вовсе, а Чану все просто причудилось каким-то образом? Где его настоящая жизнь? Здесь — или там, в будущем? Все походит на какой-то абсурд, а Чан начинает немного, но постоянно паниковать. Держать все в себе и при этом стараться — под контролем, оказывается с течением времени все сложнее. Вот бы хоть кому-то рассказать о происходящем, спросить совета, и чтобы его при этом не посчитали сумасшедшим. Мозг будто не отключается ни на секунду, в его голове двадцать четыре часа в сутки роятся мысли, вытесняя одна другую, но нет ни одной верной. — И давно ты? — раздается спокойный голос рядом. Чан дергается от неожиданности, и сигарета едва не выпадает из его руки. Он, словно школьник, стоит за зданием университета, выкуривая последнюю сигарету из пачки втихую, чтобы никто не заметил. Ведь Чан из две тысячи пятого ведет здоровый образ жизни и старается подавать хороший пример младшему. — Хенджин, кто так подкрадывается, господи боже, — выдыхает Чан, хватаясь за сердце. — Ты занят сейчас? Чан уныло мотает головой. Чонин написал, что останется на дополнительные занятия, а статью Чан дописал еще на выходных, когда не знал чем себя занять. Хенджин кивает и просит пойти с ним. Чан не интересуется, куда и зачем, просто молча идет за приятелем, как после оказывается — к нему домой. Хенджин всегда нравился Чану, с тех пор как они познакомились в университете. Хван был на год младше, но Чану симпатизировало, какой он спокойный и собранный. У Хенджина мягкая улыбка и приятный голос, он умеет располагать к себе, его легко рассмешить, и смех у него такой заливистый, заразительный — в общем, этого парня просто невозможно не любить. Младший молча усаживает Чана на кухню и заваривает душистый чай с какими-то травами, а потом присаживается напротив. — Расскажи, что тебя так беспокоит последнее время, пока это не вылилось в какую-то катастрофу, — размеренно говорит он, разливая горячий напиток по чашкам. — Да все у меня... И Бан вдруг запинается, понимая, как, наверное, по-дурацки он выглядит сейчас. Хенджин смотрит в самую душу, обманывать его — все равно, что обманывать себя. Чан вздыхает и трет пальцами глаза. — Это бред, в котором я сам еще не разобрался. Ты не поверишь. — Но, кажется, ты и не можешь разобраться в этом сам? — Хенджин немного наклоняет голову. — Иначе ты бы не вел себя так отрешенно последние... — он задумывается, — месяца два? Тебя будто подменили. С Чонином все хорошо? Чан рассеянно кивает, уткнувшись взглядом в чашку. — В этом и проблема. Ой, то есть, — поправляется он, натыкаясь на непонимающий взгляд друга. — Господи, я вообще не про то. Я даже... боже, неужели я действительно собираюсь рассказать тебе все? — он смеется, закрывая ладонями лицо. Наверное, лучше действительно рассказать, иначе он просто свихнется. Хенджин молчит, давая ему время собраться с мыслями. — Я из будущего. Как тебе такое? — он усмехается, сам же не веря своим словам. Хенджин на это только улыбается как-то загадочно и двигает пиалочку с печеньем. — Пока непонятно, — кивает он. — Но я никуда не тороплюсь. Чан мечется еще несколько секунд, думая, действительно ли стоит рассказывать, а потом сдается. Очень сложно уместить это все в голове самому. Хенджин молча слушает его, только поднимает брови на особо внезапных моментах истории, кивает и подливает еще чаю. За окном постепенно темнеет, а чайник ставится уже в третий раз, пока Хенджин, совершенно серьезно, задает Чану вопросы и слушает его ответы. По мере рассказа своей нереальной истории, Чан все больше и больше нервничает, но сигарет в кармане больше нет. Хенджин услужливо предлагает ему свою пачку и включает вытяжку на кухне. — Боже, ты действительно веришь в это? — Чан, нервно смеясь, ерошит волосы и затягивается. Хенджин пожимает плечами. — Почему бы и нет. Тем более, ты действительно изменился очень внезапно, и если все рассказанное тобой — правда, то это имеет место быть. — Я думал, ты пошлешь меня, серьезно, — Чан только смотрит в свою кружку, словно чаинки в ней могут ему что-то сказать. — Я... я сам не верю, только уже запутался, во что именно. — Так у меня будет дочь? — Хенджин тепло улыбается, подперев щеку рукой. Чан кивает. — Очаровательная малышка Хёри, — затягивается снова. — Ты приводил ее ко мне на осмотр прямо перед Рождеством. — А с кем я...? Чан мотает головой. — Не буду говорить, сам все узнаешь. Но вы счастливы, и у вас все хорошо. Я и так изменил ход твоего времени, рассказав тебе все это. Изначально я хотел изменить только наши с Чонином жизни, не трогая больше никого. У вас все должно быть так, как есть. — Разумно, — хмыкает Хенджин. — Но ты и правда изменил уже довольно много. Итак, подведем итог, — он хлопает в ладоши. — Чисто теоретически, если ты не дашь Чонину умереть пятнадцатого января, история поменяется, и тебя должно вернуть обратно. — Я полагаю, — кивает Чан, стряхивая пепел в импровизированную пепельницу. — Но почему меня не вернуло именно в тот день? Почему я оказался так далеко до этого? Хенджин ведет плечами и задумывается. — Может, тебе не нужно спасать Чонина в тот день? — Чан округляет глаза и закашливается. — Нет-нет, я не про это, боже, Чан. Что если ты просто должен сделать так, чтобы Чонину и не захотелось этого делать. Понимаешь, о чем я? И тебе на это дано... — Хенджин прерывается на секунду, считая дни. — Еще два месяца где-то. — Окей, — Чан кивает и берет пачку. — Я возьму еще одну? — Хенджин кивает. — Допустим, я должен что-то изменить, чтобы у Чонина не появилось таких мыслей. Но что? В этом, блять, весь прикол, Хенджин, — цедит он, зажав сигарету зубами и поджигая ее немного дрожащей рукой. — Он просто обычный подросток перед экзаменами. Я как гребаный параноик слежу за каждым его движением — и не вижу в упор! — Слушай, ты реально стал так много курить там, в будущем? — выгибает Хенджин бровь. — Ничем другим там не баловался? Чан укоризненно смотрит. — На кого я, по-твоему, похож? Я же с детьми работаю, Хенджин. Да мне совесть бы не позволила, — он внезапно дергается. — Хенджин, сколько времени? — Без двадцати восемь. — Черт, — шипит Чан и мгновенно тушит сигарету. — Я обещал встретить Чонина после дополнительных занятий. Он вылетает из кухни, наскоро обуваясь. Хенджин неспеша выходит следом. — Спасибо за... за все, я думаю? — Чан неловко улыбается. — Мне правда было тяжело держать это все в голове. — Обращайся, — Хенджин жмет плечами и улыбается. — Беги давай, а то опоздаешь, — дверь за Чаном закрывается, и Хенджин тихо добавляет: — Опять.