24 to 25

Чонин сидит, сложив ноги по-турецки, и наигрывая что-то из недавно сочиненного. Мелодия звучит спокойно и несколько меланхолично, но сам Чонин словно мыслями далеко не здесь. Его брови немного сведены к переносице, будто он обдумывает что-то, а пальцы сами, будто на автомате, перескакивают по аккордам. Чан внимательно смотрит, боясь даже дышать громко, чтобы не разрушить эту атмосферу. Вокруг все так спокойно и умиротворенно, но ощущается это как затишье перед бурей. Чану все тщательнее нужно подбирать слова последнее время, Чонин как натянутая струна. И снова он упустил момент, когда это началось. Гитара медленно затихает, а последние аккорды мажутся пальцами по струнам. — Как-то так, — негромко и будто совсем не о музыке говорит Чонин, смотря куда-то в пустоту. Чан молча наклоняется и затягивает младшего в поцелуй. — Это очень красиво, — улыбается, глядя в глаза, гладит по щеке. — Как и ты, — мягко целует в лоб, прикрывая глаза. Чонин улыбается, но ждет, когда Чан отстранится, чтобы отложить гитару и встать. — Мне пора, хен. Мне нужно, — он отводит взгляд и вздыхает, — готовиться. Завтра пробный экзамен. Чан поджимает губы и берет его за руку, поглаживает большим пальцем. — Конечно, лисенок. Конечно. Я провожу тебя, — он берет в руки куртку, но Чонин мотает головой. — Не надо. Чан глубоко вздыхает, опуская руки. Если раньше Чонин был открытой книгой, то сейчас он личный дневник на замке: открыть не так уж сложно, но если есть совесть, то лезть не будешь. Чан, однако, уже однажды пустил все на самотек. Он подходит к Чонину, снова берет за руку. — Иен-а, почему ты мне не расскажешь? — О чем ты? — мальчишка вскидывает голову. — Что я должен тебе рассказать? Чан медленно приближает указательный палец ко лбу Чонина. — Что вот здесь? — Чан заглядывает в глаза. — Детка, я переживаю за тебя. Чонин улыбается, что выглядит почему-то несколько чуждо и не к месту. Он убирает руку Чана и, положив ладонь ему на щеку, приближается и мягко целует. — Не стоит. Я просто переживаю за экзамены. Чан кладет ладонь на его запястье и поглаживает. — У тебя все получится, Иен-и. Он угукает и уходит обуваться. Чан наблюдает за этим, закусив губу. До середины января еще есть время, но отпускать Чонина одного все равно неспокойно. Однажды он уже отпустил его, не пошел следом. Он не может допустить этого снова. — Я провожу. — Чан, — Чонин выпрямляется, внимательно смотрит в глаза. Он смотрит исподлобья, несколько угрожающе. — Почему? Не хочешь меня видеть? Чонин только продолжает смотреть, а потом вздыхает, словно собираясь с силами. — Я сказал, тебе не о чем беспокоиться. Ты мне не веришь? Это становится опасно. Чонин искрит и грозит скоро загореться, а затем обрушить этот пожар на Чана и их отношения. Чан знает, еще слово — и будет скандал. — Прости, я просто... — он трет пальцами лоб. — У меня правда плохое предчувствие. Я боюсь отпускать тебя одного. Чонин с раздражением снимает рюкзак с плеча, позволяя ему упасть на пол. Ну вот, начинается. — Да что ты заладил?? Почему вам всем так нужно до меня докопаться? Со своей заботой, так называемой, — он почти выплевывает эти слова. — Чонин, я не... — Не надо обращаться со мной, как с ребенком, ничего не смыслящим. Уж я думал, ты с этим справишься, Чан-и, — его глаза сузились, и теперь бьют холодом. — Просто уже поздно, и... — Ты издеваешься, что ли?! — на его лице чистое возмущение и злость. Чан глубоко вздыхает и шагает к нему, хватая за руки, которые Ян тут же старается вырвать. Он прилагает силу, и в итоге Чонин сдается, достаточно быстро, только устремляет упрямый взгляд на Чана. Весь его взъерошенный внешний вид и выражение лица говорят о том, что он готов его выслушать, но только потому что его фактически заставили. Смотрит исподлобья, Чану кажется, он мог бы зашипеть. — Что я делаю не так? — спокойно спрашивает старший. — О, ну конечно, — Чонин закатывает глаза и хочет взмахнуть руками, что у него не получается, так как Чан его держит. — Вы все вокруг все делаете так, вы все правы, только я один глупый, не знаю, чего хочу от жизни, да? Ты тоже так думаешь? Ты тоже— — Нет, нет, маленький, — Чан мотает головой, опуская ее. Он гладит Чонина по плечам и предплечьям, заглядывает в глаза. — Правда. Скажи мне, почему ты так реагируешь? Пожалуйста, скажи мне, что тебя злит? Что мне сделать? Злой и упрямый взгляд Чонина вдруг сменяется на растерянный, а потом беспомощный. Он бегает глазами по лицу хена и поджимает губы. Расслабляет напряженные руки, и хватка Чана ослабляется тоже. Он шмыгает носом и отводит глаза. — Ничего, — бурчит себе под нос. — Ничего, ты... — он вздыхает. — Прости меня, хен. Он расслабляется весь, и Чан пользуется возможностью, чтобы притянуть его к себе и обнять. Чонин тут же обнимает его в ответ и прижимается ближе. Чан целует его в макушку и прижимается щекой. — Ты все делаешь правильно, — раздается его приглушенный голос. — Спасибо, что ты рядом, — он снова шмыгает носом и поднимает голову. — Мне правда нужно идти, хен. Проводи меня, пожалуйста. Чан целует его и кивает, смотря в глаза. Они едут в почти пустом автобусе. Чонин заснул, положив голову ему на плечо и переплетя пальцы с его. Чан неспеша поглаживает его ладонь и, неловко повернувшись, целует в волосы. Что же мне сделать для тебя, печально думает он. Что же у тебя происходит?.. Почему ты мне не говоришь? Чан поднимает их руки и подносит к губам ладонь Чонина. Когда весь мир отмечает новый год и наступает первая неделя января, для Чана начинается обратный отсчет. Он с сожалением понимает, что не узнал ничего, что помогло бы ему понять Чонина. Нельзя заставить человека говорить, если он не хочет, а Чонин не хотел. Чан пытался хитрить, спрашивал напрямую, намекал, просил, но Чонин упорно делал вид, что ничего не происходит, и только постоянно сваливал все на экзамены. Это расстраивало и, если уж совсем говорить честно, несколько обижало, но Чан быстро переключал свои мысли, когда они доходили до этого. Он здесь не для того, чтобы обижаться на любимого человека, а для того, чтобы предотвратить трагедию. Чонин колючий, холодный, едва ли не шипит, но Чан, несмотря на расцарапанные руки, все равно тянется к нему, чтобы быть ближе. Если все, что он может сейчас делать — быть рядом, значит он будет. И он знает, что Чонин, как бы ни ворчал, как бы ни отталкивал, все равно не хочет, а может даже боится оставаться один. Он всегда видит это по тому, как смягчается выражение лица младшего, когда они доходят до его дома. Он не смотрит хену в глаза, но всегда крепко его обнимает, дает себя целовать и чувственно отвечает. В таком случае, Чану не нужны слова. Пускай Чонин разбирается в себе, но в это время он будет держать его за руку. Пятнадцатое число встает комом в горле и тревожной тошнотой. К этому моменту Чан понимает, что не видел Чонина уже три дня. Он был очень занят учебой и работой, поэтому они обходились только звонками и смсками, и Чан старался держать Чонина на связи всегда, когда только было возможно. Меньше всего Бану хочется идти сегодня на пары, но если он останется дома, то сойдет с ума от волнения. У Чонина сегодня восемь уроков, дополнительные и репетиция. Расписание на сегодняшний день не изменилось, а это значит, что Чонин попадет в зал где-то к шести часам. Чан как раз заканчивает в пять и должен быть в зале где-то в это же время. Пока все складывается ровно так, как в прошлый раз. Чан на всякий случай спрашивает Чонина о планах на день, и он подтверждает догадки старшего, скидывая свое расписание. Все, что Чану остается сделать сегодня — не дать ему уйти одному из зала. Чан не знает, чем себя занять весь день, потому что переключить внимание на лекторов не получается. Он даже пытается принять участие в семинаре, но сдается после пары вопросов, потому что это все абсолютно не интересно. Интересно сейчас только знать, где Чонин, что с ним, что в его голове — точно не вопросы старого профессора. — Ну что, день икс? — раздается рядом мягкий голос Хенджина. Он с улыбкой смотрит на дергающего ногой Чана. Тот вздрагивает от неожиданности, а потом нервно кивает. — Я ни о чем больше думать не могу, Хенджин, — шепчет он, кусая губы. — Оттого, что ты сейчас чечетку своими ногами станцуешь, легче не станет, — замечает он, и Чан перестает дергать ногой, но начинает грызть большой палец. Хенджин вздыхает и берет его за руку. — Ты должен действовать разумно, хен. Холодной головой, понимаешь? Тебе нужно успокоиться. — Успокоишься тут, — ворчит Чан, но действительно старается глубоко дышать и переключить свое внимание на лектора. Хочешь не хочешь, а пару отсидеть придется. Время все тянется и тянется словно жвачка, а Чонин еще наверняка сидит на своих дополнительных. Если ничего не изменилось, конечно. Чан закусывает губу и снова начинает трясти ногой, пока Хенджин не кладет ему ладонь на бедро. Он крутит в руках телефон, борясь с желанием написать Чонину. Есть предчувствие, что своим гипервниманием сегодня Чан рискует его спровоцировать. Однако он лелеет надежду на то, что младшему вдруг самому захочется ему написать, и Чан ответит ему в ту же секунду. Бан бросает взгляд на часы: Чонин, скорее всего, уже идет в зал. Тревога оседает стопудовым грузом и тянет вниз, за петлю прямо на шее. К горлу подкатывает ком, а руки холодеют от одной только мысли, что остались считанные часы. — Ну, удачи, — Хенджин хлопает по плечу. — Полагаю, завтра здесь уже будет другой Чан? — он усмехается, а потом очень внимательно смотрит. — Постарайся не задерживаться, Чан. Если снова опоздаешь, шанса больше не будет. Старший только кивает и изображает подобие улыбки. Он хлопает по ладони Хенджина на своем плече и снова кивает. От волнения сейчас сердце остановится. Какой уж тут задерживаться, он вылетит из универа как только преподаватель скажет, что они свободны. Чан кусает губы и судорожно думает, сможет ли он поймать машину, чтобы добраться до зала быстрее. Конечно, последние минуты тянутся дольше обычного, словно в каждой не шестьдесят, а сто шестьдесят секунд. Пара закончилась уже три минуты назад, но лектор все никак не заканчивает занятие, и Чан уже готов просто сам встать и уйти, когда старик, наконец, желает всем хорошего дня и отпускает. Он хватает со стола рюкзак и летит по лестнице вниз, на ходу прощаясь с преподавателем. — Студент Бан! — окликает его мужчина. — Студент Бан!! О, черт, ну только не это. Черт! Чан оборачивается и подходит к преподавателю. — Я прочитал вашу статью, она оказалась весьма занимательной, — старик одобряюще кряхтит и поправляет на переносице очки. — Надо сказать, не думал, что у вас такой талант. — О чем вы? — Чан переминается с ноги на ногу и сейчас просто взорвется от переполняющей его тревожности. — Господин Пак, я очень спешу, можно в другой раз? — Нет, студент Бан, в другой раз не можно. Присядьте. — Но я не могу— — Студент Бан, — предупреждающе, даже несколько угрожающе говорит преподаватель и указывает на стул напротив него. — Я не отниму у вас много времени, но вопрос очень важный. Не важнее жизни Чонина, старый ты хрен, хочется крикнуть ему, но он садится, надеясь разобраться с этим побыстрее. Спорить с этим стариком себе дороже и займет еще больше времени, чем могло бы. Чан сжимает руки в кулаки на своих коленях и дергает ногой. Времени мало, он не может терять ни минуты. — Я не знаю, откуда у студента второго курса такие глубокие познания в области детских болезней, но, полагаю, эта тема вам интересна. Верно? — Да-да, — Чан кивает. Он будет соглашаться со всем, что говорит преподаватель, лишь бы его быстрее отпустили. — Да. — Признаться честно, не знай я вашего возраста, я бы подумал, что статья написана на основе личного, так сказать, опыта, — он смеется, а Чану кажется, что насмехается, будто нарочно растягивая каждое слово. Старик Пак всегда так медленно разговаривал? — Это, так сказать, нонсенс для вашего положения, студент Бан. Вы подаете большие надежды, можете стать видным специалистом, вы это понимаете? — Господин Пак, можно к сути, пожалуйста? — Чан почти готов умолять. — Я очень спешу. — Кхем, конечно, конечно, — кряхтит он, открывая какой-то журнал. — Вы бы не спешили так сильно, молодой человек, если бы осознавали всю важность вашей работы. Та-а-ак, посмотрим... Это издевательство. Старик изучает каждую страницу так словно пытается найти там подсказки к загадке Да Винчи, Чан готов чуть ли не волосы на себе рвать. На настенных часах уже больше шести, а значит, он здорово опаздывает. — От этой статьи, молодой человек, можно сказать, зависит ваша жизнь, — приговаривает он, продолжая листать журнал. — Господи, моя жизнь сейчас зависит точно не от этого, — бормочет Чан себе под нос и трет лицо ладонями. — Что? — Ничего, господин Пак. Вы нашли, что искали? — Гхм, почти... Почти... Куда же я записывал это... Проходит еще мучительно долгих десять минут, пока преподаватель не находит нужные записи. Он говорит о какой-то конференции, называет даты, числа, что-то еще, на что Чану сейчас абсолютно точно плевать. Старик поет дифирамбы работе, на которую Чан, ввиду своего опыта, убил не больше пары дней. Говорит, что записал его на участие в этой чертовой конференции, и что нужно обсудить выступление, что доработать и улучшить. Чану хочется плюнуть и чертыхнуться — и из-за этой ерунды он потратил уже полчаса времени, которое дороже всего на свете? Прикладывая все усилия для того, чтобы попрощаться с преподавателем максимально вежливо, он просит обсудить это позже и вылетает из кабинета под возмущенное «Студент Бан, вы даже не понимаете..!!» Все он прекрасно понимает. Какая нахрен конференция, какая статья, да он на весь мир плевать хотел, лишь бы успеть, лишь бы не опоздать!.. Дороги встречают его пробками. — Блядство, — рычит Чан, психуя. — Ну конечно, гребаный час-пик, стоило задержаться на лишних полчаса!! Он лихорадочно строит в голове максимально быстрый до зала маршрут и вспоминает, что до туда можно доехать на метро. Только идти от станции добрых полчаса — но это неважно. Время семь, а Чонин, кажется, ушел тогда из зала в районе восьми, но черт его знает, что будет теперь. События последних пары недель уже складываются не так, как это было тогда. Может произойти все, что угодно. Чан набирает номер Чонина, но, конечно, сеть в метро недоступна. Чан закатывает глаза и барабанит пальцами по бедру. И как они вообще жили без интернета и вай-фая раньше? Ужасно! На улице зима, а в метро душно и куча народу. Хотя Чан не уверен, чувствует ли он сейчас, что в вагоне жарко, что на улице холодно, или что рюкзак тянет плечо. Сердце только бьет будто набатом, а ладони холодеют. Еще никогда в жизни ему не было так страшно. Никогда, после всего, что случилось. Он смотрит в отражение черного окна вагона — бледный, словно увидел саму смерть. Чан тут же гонит такого рода сравнения, они сейчас совсем не к месту. Сеул вдруг кажется отвратительно огромным, ведь каждая станция занимает ужасное количество времени, которого Чану так сильно не хватает. Возможно, он ведет себя как никогда грубо, когда на нужной остановке расталкивает людей, вылетая из вагона и поднимаясь по лестнице, перешагивая через максимально возможное количество ступенек — но как же ему плевать. Он даже не застегивает куртку, расстегнутую еще в метро, только несется как угорелый по улице, стараясь не снести никого из мирных жителей. И почему на улице так людно, прямо сейчас? Как же они все мешаются. Он поскальзывается на поворотах и срезает везде, где только можно, а в носу начинает неприятно щипать. В голове мелькает «а что если...», но додумать Чан себе не дает. Нельзя позволить этому страху одержать верх. Он почти не чувствует ног, когда добегает до дома с небольшим подвалом, в котором и находится их зал. Слетает вниз по лестнице едва ли не одним прыжком и барабанит в дверь. Ему открывает испуганный Джисон, но тут же выдыхает и смотрит укоризненно. — Хен, я чуть не поседел! — Где Чонин?? — Чан еле может говорить, а сердце сейчас выскочит. Он вдруг понимает, что совершенно не чувствовал своего тела, пока бежал, а сейчас его словно накрыло волной, и ноги подкашиваются от перенапряжения. — Ушел, — Хан жмет плечами. — Психанул, разбросал здесь все и свалил. — Они чуть не подрались, — Минхо появляется из-за спины Хана. — Что с ним вообще последнее время? Я думал... Но Чан уже не слушает их, срываясь с места. Его сердце будто перестает биться, рухнув куда-то вниз. Он опоздал. Выбежав на улицу, он огалдело оглядывается по сторонам. Куда Чонин пошел? Прямо в школу? Прямо сейчас? Чан набирает его на ходу, побежав в сторону школы. Он ожидаемо не берет трубку, а старший продолжает набирать снова и снова, и не скидывает до последнего гудка. Постарайся не задерживаться, Чан, звучит в голове голосом Хенджина. Он словно знал, что такое может случиться, а Чан не придал этому значения. Школа Чонина достаточно далеко от зала, идти пешком будет около сорока минут, а стоять в душном автобусе, который еле движется, собирая все светофоры города, он точно не сможет. Легкие будто вот-вот разорвутся, когда Чан подбегает к крыльцу школы. На улице уже совсем темно, и свет горит только в некоторых окнах, где наверняка бедные ученики сидят на дополнительных занятиях. Он едва не падает, спотыкаясь о что-то и успев схватиться за перила в последний момент. Чонин все так же не берет трубку, а Чан сейчас с ума сойдет от страха. По вискам течет, и холодный ветер неприятно продувает сквозь не застёгнутую куртку и влажную футболку. — Пожалуйста, господи, — шепчет Чан отчаянно, поднимаясь по лестнице на негнущихся ногах. — Все что угодно, только пусть я не опоздаю в этот раз. Пожалуйста, пожалуйста... На посту нет охраны, и Чан успевает мимолетом подумать, что хоть в эту минуту судьба на его стороне. Он прошмыгивает внутрь здания и, собравшись с силами, поднимается по лестнице, хватаясь за перила и перескакивая ступени. Сердце бьется, и отдает ритмом в голову так, словно отсчитывает время до. Чан ничего не может сделать с тем, что глаза начинают слезиться, и влага застилает дорогу. Он промаргивается, упорно продолжая подниматься, и сжимает зубы. — Я не отдам его, — цедит, преодолевая последний пролет. — Не в этот раз. Дверь на крышу не закрыта. Должно быть, так было и в прошлый раз, иначе Чонин бы туда не попал. Чан рывком тянет дверь на себя и выбегает на местами заледеневший битум. Ветер здесь гуляет еще хуже, чем там, внизу; треплет волосы и грозится даже куртку снять. Чан, шатаясь, обходит крышу, выискивая глазами Чонина, но его нигде нет. На крыше до жуткого тихо, только свистит ветер, и иногда хлопает оставшаяся открытой нараспашку дверь. Чонина здесь нет. Парень проходит всю крышу еще раз, на всякий случай, заглядывая, как дурак, за каждый угол, но Чонина абсолютно точно нет. Он вытирает рукавом куртки холодные слезы, продолжающие щипать глаза и медленно идет обратно. Закрывает за собой дверь, заходя вовнутрь здания, и спускается по лестнице. Он так торопился, так бежал сюда, боялся не успеть, а Чонина здесь и нет? Что же тогда делать? Где его искать? Что, если из-за того, что Чан все поменял, Чонин ушел в другое место? Что, если это какой-нибудь мост? Или еще что-то похуже. В голове звенящая пустота, а ноги уже отказываются идти, и Чан, добравшись до первого этажа, просто опускается на верхнюю ступеньку пролета. Он пришел не туда. Чан смотрит пустым взглядом перед собой, вытянув ноги. Он снова все сделал не так. Сколько еще у него есть времени? И есть ли оно вообще?.. Успеет ли он понять, куда идти и что делать? Пока что в голове буквально — ни-че-го. Чан только набирает и набирает номер, уже даже не надеясь, что Чонин возьмет трубку. Он тяжело встает с лестницы и медленно спускается, придерживаясь за холодные перила. Чонин где-то один, а Чана снова нет рядом. Что толку от всего этого времени, когда он так отчаянно пытался понять, в чем дело и изменить что-то, если итог — ровно такой же? Рядом кто-то закрывает школьный шкафчик, и в тишине здания это звучит очень громко. Чан поворачивает голову на звук — и замирает. — О? Хен? — Чонин оборачивается, и его брови поднимаются. Вполне себе живой и здоровый, он убирает ключик в карман школьных брюк и подходит к Чану. Картина перед ним, наверное, ужасающая. Чан растрепанный, продрогший, с покрасневшими глазами и лихорадочным взглядом. Младший пугается и обнимает его лицо ладонями. — Что с тобой? Где ты был? Что случилось, Чан? Вместо ответа он только прижимает мальчишку к себе и прижимается губами к его макушке. Он столько хочет сказать, чувства и слова буквально распирают изнутри, но нельзя. Чонин не поймет, почему он, с трудом сдерживаясь, все же не может удержать слезы. Почему его плечи содрогаются, пока он крепко, но в то же время бережно, прижимает мальчишку к себе. Чан горячо целует его в висок и прижимается щекой к его голове. Чонин же в ответ только неуверенно обхватывает его поперек талии. — Я так боялся, — шепчет Чан и снова целует в висок. Его глаза плотно закрыты, а брови сведены к переносице. Он поджимает губы, пытаясь взять под контроль эмоции, но получается плохо. Чонин в его руках живой, здоровый, теплый, и обнимает его в ответ. Он несмело поднимает руки и начинает успокаивающе гладить старшего по спине. Чан в ответ только обнимает его крепче. — Хен, — раздается приглушенный голос. Чонин ни на секунду не прекращает гладить его по спине. — Хен, поехали к тебе? Я буду рядом. Поедем, а? — его голос звучит почти жалобно. Старший, наконец, отпускает его, но тут же берет за руку, переплетая пальцы. Чонин только звонит маме, чтобы предупредить ее о том, что останется сегодня у Чана, а дальше — до самого дома не задает никаких вопросов. Чан только крепко держит его за руку и периодически подносит его ладонь к губам, чтобы коснуться. Но даже дома — Чонин ничего не говорит, только крепко обнимает, гладит по волосам и целует, а Чан не может успокоиться. Сердце бьется так тревожно и неспокойно, он держится за Чонина как за свое единственное спасение, словно стоит ему отпустить его хоть на минуту — и он исчезнет. События всего нескольких часов назад кажутся кошмаром, который преследовал его почти половину жизни. Чонин все же был в школе. Вопреки догадкам Чана, что он изменил ход событий, Чонин в этот вечер был в школе. Что он там делал? Зачем он пришел туда так поздно? Но у Чана совершенно нет сил об этом спрашивать, он только сжимает ладонь Чонина в своей и целует того везде, куда может дотянуться. Он не отпускает Чонина даже сделать им чай, когда тот предлагает, и в конце концов, оба так и засыпают на диване в обнимку. Чан бы ужасно хотел не засыпать, потому что не знает, проснется ли он завтра здесь, или в будущем, повлияет ли сегодняшний вечер на что-то или нет, но вымотанный организм не дает ему выбора, поэтому Чан делает все, что может сделать — прижимает Чонина к себе как в последний раз, и проваливается в сон. Когда Чан просыпается, то первым делом открывает глаза, чтобы увидеть Чонина рядом. Мальчик сопит, уткнувшись ему в плечо. Сердце, наконец, отпускает. Чан осматривает сонным взглядом комнату — это все та же старая съемная квартира. Значит, он все еще здесь, в прошлом. Чан заботливо укрывает парнишку пледом и касается лба губами. У Чонина разлохматились ото сна волосы и подрагивают ресницы. Он чмокает губами и отворачивается, переворачиваясь с бока на спину. Чан, улыбаясь, осматривает его профиль так, словно видит впервые. Как он мог жить без него эти десять лет? Он действительно жил все это время? Это просто невозможно. Он не может удержаться и наклоняется, проводит носом по его, теперь открытой, шее и оставляет легкий поцелуй под ухом. Чонин вздрагивает и промаргивается, а потом вздыхает, увидев рядом Чана. — Уже пришел в себя? — его голос немного хриплый ото сна, он трет ладонями лицо. Чан кивает, поджимая губы, и смотрит на младшего, словно преданный пес. — Отлично, — Чонин встает. — Сделаешь нам чай? Я не стал вчера задавать вопросы, но поверь, у меня их целая куча. 16 января, воскресенье, 2006 год. Чан проверяет пропущенные звонки на телефоне и читает смски от Хана, Минхо, а позже — и от Чанбина, которому первые двое наверняка все рассказали. Отвечает кратким «все хорошо» и убирает телефон. И что, крутится в голове, что теперь? Неужели ничего? Придется проживать десять лет заново? А что, если я все равно сделал что-то не так? Рука с заварником замирает прямо над кружкой. Что, если я обратил внимание не на то? Не исправил то, что должен был? Чан мотает головой, отгоняя мысли. Если он застрял здесь навсегда, и ему придется прожить жизнь заново, то у него будет целая куча времени, чтобы разобраться в своих ошибках. Нет ничего важнее того, что Чонин жив. Ян выходит из ванной и говорит, что завтрак приготовит сам. Чан кивает и уходит в душ. Нет, и все же... Чан знает, чувствует, что должен был вернуться. Что-то он сделал не так, но что? Разве спасти Чонина было не главной целью? Хм. О господи. Чан застывает. А что если, он не предотвратил трагедию, а просто ее отсрочил? Ведь он уже изменил ход времени, что если Чонин все-таки... просто в другой день? Боже.Хоть бы руководство какое-то оставил тот, по чьей воле он здесь оказался. От всех этих мыслей можно сойти с ума и все равно не добраться до правды. Чан ловит себя на том, что действительно хотел бы поговорить с Хенджином сейчас, потому что он в край запутался. Единственное важное, о чем Чан совершенно не думает — что говорить Чонину. А младший уже сидит с несколько скучающим видом за столом и смотрит в окно. Чан оглядывает его со спины и чувствует, как сердце сжимается. Если бы он только мог всю жизнь каждое утро видеть Чонина, если бы он только мог!.. — Итак, — начинает Чонин, кусая бутерброд, — рашшказывай. — Почему ты не брал трубки? Чонин запивает чаем. — Если честно, мы поругались с Джисоном, и я закинул телефон в рюкзак, потому что не хотел ни с кем говорить. Но что случилось вчера? Ты словно от смерти гнался. Я никогда тебя таким не видел. Чан подбирает слова. Говорить Чонину правду не хочется, но и врать тоже смысла нет. Да и не хочется, тоже. — Мне... снился сон, — аккуратно начинает Чан, оглаживая кончиками пальцев бока кружки. — Ужасный сон, Иен-и. — Который заставил тебя принестись в субботу вечером ко мне в школу? Интересно, — доливает кипятка. — Мне приснилось, что тебя больше нет, — давит из себя Чан. Младший заинтересованно смотрит. — Что ты... боже, — вздыхает он. Даже думать об этом тяжело. — Что ты спрыгнул с школьной крыши, и я... я не успел тебя... Чонин меняется в лице на мгновение, и Чан ловит это, встречаясь с ним тревожным взглядом. — А потом были годы, ужасно долгие без тебя. Прости, просто я так переживал за тебя последнее время. Ты будто отталкиваешь меня, лисенок. Почему-то, — Чан заглядывает в потемневшие глаза. Но потом Чонин будто отгоняет от себя мысли, которые ему не нравятся, и ободряюще, хоть и слабо, улыбается. — Это всего лишь сон, хен. Верно? Я же здесь, с тобой. Живой и невредимый, как ты видишь, — он ласково перебирает чановы кудряшки и целует в щеку. И все так же остается закрытой книгой. Да, стоит признаться, после этого злосчастного дня с плеч будто упала гора. Чан впервые за последнее время расслабился, но, конечно, не совсем. Ему все не давало покоя то, что он не мог понять условий возвращения его сюда. Его страхи о том, что он не отменил трагедию, а отсрочил не нашли подтверждений, потому что Чонин вроде как начал чувствовать и вести себя лучше. Он действительно сосредоточился на экзаменах, но больше не выглядел таким измученным и еле живым. По возможности, Чан встречал его после школы и дополнительных занятий, проводил время с ним и остальными ребятами в зале, и, под священной клятвой маме Чонина, что это не помешает его учебе, пару раз забирал его к себе с ночевой. Однако, не прошло и двух недель с тех событий, как Чонин прилетел к нему посреди ночи и постучался в дверь. — Прости, что не предупредил, — он шмыгает носом и смотрит в пол, а Чан, даже не до конца проснувшись, сразу затаскивает его в квартиру и обнимает. — Расскажешь, — хриплым ото сна голосом говорит он и целует в макушку, а потом уходит на кухню ставить чайник. Чонин приходит спустя пару минут, но вместо того, чтобы сесть на стул, молча подходит к Чану со спины и обнимает его, устроив подбородок на плече. — Я все расскажу тебе, хен. Чан кивает, разворачивается и обнимает его голову ладонями. — Я буду внимательно слушать. Когда чай разлит по чашкам, а Чонин достаточно согрелся и успокоился, он вопросительно смотрит на старшего, и тот кивает, поглаживая его ладонь своей. — Я даже не знаю, с чего начать, хен. История будет долгой. — С начала, пожалуйста. С самого начала. Чонин вздыхает и сжимает свою ладонь под ладонью Чана в кулак, видимо, собираясь с мыслями. — Ну, наверное, стоит начать с того, что гитара, которую ты видел у меня дома... Родители не дарили мне ее, — Чан кивает и поджимает губы. Чувствовал ведь что-то неладное с этой чертовой гитарой. Ведь оба раза чувствовал! — Родители вообще не были в курсе про нее, поэтому она лежала в коробке в шкафу. Я не знаю, что на меня нашло, Чан, я правда не знаю, просто в один момент я понял, что хочу ее так сильно, что готов на все. Я занял денег у одного парня. Много денег, как ты понимаешь — и купил ее. Я был так счастлив, точнее, не знаю, я будто был одержим? Но когда она оказалась у меня в руках... я вдруг понял, что натворил дел, — Чан вздыхает и напрягается. Чонин облизывает губы и отводит взгляд. — Но это было не самое страшное, на самом деле. Мне давали деньги на карманные расходы, и я подрабатывал в кафе, поэтому думал, что если буду отдавать все, что у меня есть, то скоро отдам долг. Я стал брать больше смен в кафе, уговаривал начальство разрешить мне поработать еще, потому что я несовершеннолетний, и не могу работать в ночь и более определенного количества часов. Первое время у меня получалось, правда получалось! Но потом все стало хуже. Я так переживал за то, что не смогу отдать деньги, что родители узнают про гитару, что я завалю экзамены, что подведу всех вокруг — и тебя, когда ты узнаешь, — тоже, что это просто... Я не знаю, это начало сводить меня с ума! Родители каждый день давили на меня с учебой, каждый день, Чан! Они запрещали мне ходить на репетиции и даже проверяли, где я, поэтому мне приходилось врать им каждый раз и бояться еще больше, что они узнают правду. Сначала я не хотел никому говорить про гитару, потому что думал, что справлюсь сам. Я хотел держать все под контролем, я думал, что у меня получится. Хотел доказать всем, что я не глупый школьник, что я могу отвечать за себя и свои поступки. А потом... потом я просто испугался, — он выдергивает руку и закрывает лицо ладонями, переводя дух. Чан глубоко дышит и не перебивает его, позволяя рассказать все до самого конца. — Побоялся рассказывать, что вляпался во все это. Думал, родители убьют меня, а ты... А ты просто не заслуживал этого. Ты всегда был рядом, и меня просто убивала твоя доброта и внимательность! Ты постоянно спрашивал, что происходит, а я не мог тебе этого рассказать. Не хотел взваливать на тебя ответственность, не хотел, чтобы ты отвечал за меня, чтобы ты разочаровался во мне. Я же знаю, что за каждый вечер, проведенный со мной, ты потом расплачиваешься бессонными ночами за учебниками. Я не хотел ввязывать тебя еще и в это. Думал, что справлюсь... Но знаешь, что было самое обидное? — Чонин вскидывает подбородок и смотрит будто с вызовом, а в следующую секунду опускает голову. — Однажды родители посадили меня за стол и сказали, что запрещают мне заниматься музыкой. Сказали, что пришло время бросить все это и не тратить время, что они не думали, что меня это так затянет, а теперь я «совсем потерял голову с этой дурацкой музыкой». Они сказали, что самое важное сейчас — сдать экзамены и поступить, а музыку я должен оставить в прошлом. Они сказали, что выкинут мою гитару, если я возьму ее в руки еще хоть раз, это был такой скандал, Чан! — Чонин рассказывает и рассказывает, а на его глазах блестят слезы. У Чана сжимается сердце, но он заставляет себя молчать. — Они лишили меня карманных денег, а денег из кафе уже не хватало. И тогда ребята, у которых я занимал, они начали мне... напоминать о моем долге. Тогда я понял, что это тупик. Родители бы точно никогда не помогли мне, сам я уже вылезти из этого не могу, среди друзей нет кого-то, у кого я мог бы перезанять такие деньги, а ты... Я даже в глаза тебе не мог смотреть. Я прекрасно знал, как ужасно веду себя, но ничего не мог поделать, я просто сходил с ума, хен, правда, — слезы срываются по его щекам, и он яростно утирает их рукавами своей клетчатой рубашки. — Но все же я решил положить этому конец, не без твоей помощи. Когда я увидел тебя тогда в школе, ты был такой встревоженный, такой испуганный, и так крепко обнимал меня, я... — Чонин шмыгает носом. — Я просто понял, что так дальше нельзя. Я просто не могу мучить больше ни тебя, ни себя, ни всех остальных вокруг, и вот.. Сегодня я рассказал все родителям, — он грустно усмехается, глядя в пол. — Был жуткий скандал, после которого я ушел из дома. К тебе, — Чан округляет глаза, и хочет что-то сказать, но Чонин не дает. — Нет, подожди, я договорю. Был жуткий скандал, мы никогда так сильно не ругались, даже когда они запретили мне заниматься музыкой, но знаешь? Мне настолько стало легче сейчас. Родители ужасно злятся, но когда мы все немного подуспокоились, то просто сели решать проблему. Мама сказала, что даст мне оставшуюся сумму. Я пообещал все вернуть, конечно. Она не согласилась, но это уже не так важно. Я, в свою очередь, дал им понять, что прекрасно понимаю важность экзаменов, и что буду усердно готовиться, и вот... Я ушел, просто потому что очень хотел рассказать все и тебе тоже, и положить конец этой ужасной истории. Прости меня, хен?.. Ты так искренне заботился обо мне и переживал, как я мог подвести тебя? Как я мог? — Чонин... Это единственное, что может выдавить из себя Чан. Он подходит к нему и крепко его обнимает. Целует в макушку, висок, щеки, губы — и снова прижимает к себе. Чан опускается перед ним на корточки, чтобы заглянуть в глаза. Берет за руки и подносит к губами ладони, целует и прижимает к щеке. — Маленький, ну почему ты молчал? — он снова целует его руки и тянется, чтобы вытереть с его щек слезы. — Ты даже не представляешь, как это все могло закончиться. Ты даже... господи, Чонин! — он встает и тянет младшего на себя, снова обнимает, бережно охватывая его руками. — Спасибо, что пришел, — целует в висок. — Спасибо, что рассказал, лисенок. И вот, отдельные кусочки мозаики, разбросанные где ни попадя в хаотичном порядке, сложились в одну историю, простую и понятную. Чан так долго пытался достать ключ к этой истории, ходил окольными путями, искал, сидел рядом — а теперь Чонин просто пришел и отдал его ему. Вот так вот, без предупреждений и подводок, просто раскрыл ладони, в которых держал его все это время — и отдал. И, хоть Чан злился на себя и считал, что потратил драгоценное время впустую, на самом деле он проделал большую работу, за которую теперь был вознагражден. Да, он запутался, сворачивал не туда, думал, что потерялся во всех своих догадках и зашел в тупик — а теперь его старания вывели его к единственно верному выходу из этого лабиринта. Чонин, наконец, открылся ему, он решил, что Чан заслужил его доверие, заслужил знать правду — и это, наверное, лучшая награда, которую он мог получить за весь этот фантастический квест. Чан опускает голову на плечо Чонину и закрывает глаза, слушая его. Он опять говорит про физичку, которая так и не хочет ставить ему "хорошо" в годовую оценку, про родителей, про гитару, на которую Чан обещал струны, и старший слушает его голос с легкой улыбкой. От Чонина пахнет гелем для душа, на его плече удобнее, чем на самой мягкой подушке, а еще он держит Чана за руку, переплетя пальцы. И в общем-то, думается Чану, какая разница, что это был за скачок во времени? Какая разница, вернется он или останется здесь навсегда? Все это не имеет значения, если Чонин рядом. — Спишь, хен? — тихо спрашивает он, на что Чан еле слышно мычит, давая понять, что он все еще здесь. — Я хотел сказать тебе кое-что, — он крепче сжимает пальцы ладони, словно приободряя себя самого. — Спасибо, что был со мной все это время, — он сглатывает и вздыхает. — Я знаю, что был невыносим. Просто я так хотел, чтобы у меня все было под контролем, а это не получалось. Этот дурацкий долг, родители... А ты был рядом, даже когда я тебя отталкивал, — он замолкает ненадолго, собираясь с мыслями. Чан внимательно слушает его, поглаживает большим пальцем ладонь. — Я просто хотел сказать, что твоя поддержка... Если бы не ты, я бы наверное... Спасибо, что не дал мне уйти в себя, что не дал себя оттолкнуть, правда. Знаешь, в тот день, когда ты прибежал в школу вечером, — он облизывает губы. Чан не знает, это так быстро бьется его сердце или сердце Чонина? Однако его сильно разморило. Он очень старается не уснуть под убаюкивающий голос младшего, потому что услышать его — важно. В его голове начинает складываться картина, но мысли ускользают. — Не скажу, что я собирался, но, если честно... у меня мелькнула мысль о том, чтобы закончить все это. Прямо там, — Чан сглатывает, сжимая его пальцы своими. — И когда ты рассказал мне про сон, я-я не знаю, правда, — он начинает сбиваться и переводит дыхание. — Я только думал, откуда ты узнал? Как ты почувствовал?.. Я тогда понял, что если бы тебя не было рядом, меня бы, наверное, уже не было. Ох, черт. Паззл сложился. Чан, к своему ужасу, получает ответ на вопрос, мучивший его столько лет, только он вдруг понимает, что не может открыть глаза. Все его тело налилось свинцом, и он не может пошевелить даже пальцем. Словно его тело отключилось, а мозг продолжает работать. Он пытается разбудить себя, потому что до сна уже нет никакого дела. Он понял ужасную вещь, просто трагически кошмарную, он должен, должен поговорить с Чонином!.. Но сознание будто ускользает все дальше и дальше из спальни с теплым светом, дальше от Чонина, крепко державшего его за руку, дальше от его спокойного голоса, от его плеч. Чан чувствует что-то похожее на головокружение, словно его затягивает в какой-то водоворот, ураган, а в этом урагане одна за другой вырисовываются эпизоды жизни, там слышатся голоса. — Каждая из этих песен будет посвящена тебе, — улыбается Чонин, целует его в губы. — Может, тебе и не нужно спасать Чонина в тот день? Чонин стоит, улыбаясь, в своей парадной школьной форме. Чан дарит ему цветы и крепко обнимает. Его мама утирает слезы радости, а отец просит встать кучнее, чтобы все уместились на фотографии. Чонину так идет эта форма! Он такой счастливый теперь, когда все экзамены позади. — Не нужно меня трогать, ясно?! Отстаньте от меня! Все вы! — Чонин зло толкает пюпитр с нотами и хватает рюкзак, чтобы в следующую секунду вылететь из зала. — Не иди за ним, — поджимает губы Джисон. — Дай ему время. — Ты обещал, что мы будем жить вместе после моего выпуска, — Чонин хитренько улыбается, залезая Чану на колени. — Теперь не отвертишься. А Чан и не думал. Он только улыбается в ответ и опрокидывает мальчишку на диван, чтобы зацеловать всю его лисью мордашку, под звонкий хохот и игривое «ну перестань!». — Только постарайся не опоздать в этот раз, Чан, — Хенджин выглядит слишком понимающим. — Другого шанса не будет. В похоронном зале до отвратительного светло и чисто. Строгость убранства будто говорит сама за себя, что все вокруг — неживое. Плитка на стене и каменные стены — все холодное, и свет в зале — тоже холодный. Чан хотел бы опуститься без сил на колени, но продолжает стоять, словно пытаясь слиться с этими холодными стенами, ведь он теперь тоже — неживой. Чанбин кладет к закрытому гробу цветы и возвращается, опуская ладонь старшему на плечо и немного сжимая. — У-у, Чан-и теперь крутой врач, — растягивает Чонин на ухо, пока разминает старшему плечи. — Я так горжусь тобой, мой родной, — и целует в макушку. Чан расплывается в улыбке и жмурит от удовольствия глаза. — Поздравляю, студент Бан, на конференции ваша работа заняла первое место, — профессор Пак довольно кряхтит и спешит пожать Чану руку, будто ему не все равно. — Это откроет многие двери перед вами, молодой человек! Помяните мое слово! — какая разница, думает Чан, если в его жизни больше вообще никакой радости нет. Перед глазами только черный закрытый гроб в холодном каменном зале. — Ну что, я пережил уже два твоих выпускных, — улыбается Чан, с любовью глядя на Чонина в парадной мантии. — Просто ужас, какой ты старый! — хохочет Ян, но тут же, не дав старшему возмутиться, мягко целует его, прикрыв глаза. — Поздравляю, — шепчет Чан, гладя его по щеке. — Я люблю тебя, — отвечает Чонин, глядя прямо в глаза. В кафе «Рассвет», где они решили собраться всей компанией, светло и играет рождественская музыка. Чан улавливает знакомые строчки голосом Фрэнка Синатры и ищет глазами стол со своими друзьями. Впрочем, долго искать не приходится, стоит услышать знакомый галдеж и увидеть машущего рукой Джисона. Рождество в этом году очень красивое. Чонину бы очень понравилось. Он всегда хотел жить в таком городе, где много света и праздник льется прямо по улицам. Чонину бы понравилось... — Да все знали, что вы сойдетесь, кроме вас самих, — Чонин закатывает глаза под общее негодование Джисона и Минхо. — Поверить не могу, что у вас это аж восемь лет заняло. Ну скажите, а? Хенджин, скажи же, что даже ты об этом знал? Все за столом, смеясь, кивают, и Хенджин, виновато улыбаясь перед Джисоном, жмет плечами и соглашается тоже. Минхо фыркает, конечно же в шутку, а Чанбин хлопает его по плечу. — Чан, бро, ну ты-то!.. — начинает Хан, но видит, что Чан еле сдерживается от смеха, и машет на него рукой. — И ты, Брут!.. Все смеются и заказывают еще еды и алкоголя. Нечасто они собираются все вместе, но это Рождество выходит действительно каким-то волшебным, если даже парень Чанбина Феликс, с которым все уже сто лет хотели познакомиться вживую, наконец смог прилететь из Австралии, а Хенджин в кои-то веки вырывается из домашних забот. Чан просыпается оттого, что свет бьет ему в лицо. Стоит ему только понять, что он проснулся, как в голове тут же раздается адская боль. Такая, что не хочется даже двигаться лишний раз, даже думать о чем-то. Медленно, словно кусочки маленьких деталей, в голове начинают всплывать последние события. Чан с трудом открывает глаза. Он лежит лицом к не зашторенному с вечера окну, поэтому свет бил так сильно. Рядом с кроватью тумба, на которой стоит светлая лампа. Чан привстает на руках и оглядывает комнату. Да, это спальня. Спальня в его квартире. На тумбе лежит телефон, который он купил в прошлом году, и Чан, наконец, понимает. Дрожащими руками он берет телефон и жмет на кнопку блокировки. 25 декабря, пятница. — О нет, — только и может выдавить он. — Нет-нет-нет... Нет, пожалуйста... Чан хватается за голову. Его перенесло обратно. Он снова в проклятом две тысячи пятнадцатом! Его волной накрывают последние воспоминания из прошлого. Чан лежал на плече Чонина и слушал его голос. Чонин говорил... Боже, что он говорил! Фразы обрывками восстанавливаются в связный текст в его голове, и Чан все понимает. Спасти Чонина было важно, но это было не главное. Главное было узнать, почему Чонин это сделал, вот причина, по которой Чан не вернулся назад пятнадцатого января!.. — Господи, — ошарашенно шепчет он, когда все в его голове складывается. — Это же я... — он снова хватается за голову, бегая глазами по комнате, но ничего не видя. — Это же я убил его тогда, боже! Это же я... Он вдруг не может дышать. Обрывки фраз ураганом крутятся в его голове, но все их перекрывает огромная красная надпись о том, что он убил его. Господи!.. Это путешествие во времени, которого не было, которое просто приснилось ему, потому что он нажрался накануне как в последний раз — все это было не по-настоящему! Просто его разгоряченное и воспаленное сознание дало ему ответ на вопрос, мучивший его все это время — почему Чонин это сделал? А теперь все вдруг до простого, до отвратительно очевидного ясно — потому что Чана не было рядом. Потому что он решил не трогать его, решил не вмешиваться, а надо было вмешаться. Надо было быть рядом, несмотря ни на что! Если бы только он не позволил Чонину остаться одному, они бы вместе со всем справились! — Что же я наделал, — неверяще шепчет Чан. — Я же... Он опускает горящий взгляд на свои дрожащие руки и видит, что они теперь все в крови. Он столько лет искал виноватых, а виноватым на самом деле был он сам. У Чонина были проблемы с учебой, с родителями, с друзьями, и Чан просто решил его не трогать! Мужчина вдруг смеется. Глаза жжет слезами, и он просто смеется, так больно и так отчаянно. Рождественское чудо? Он надеялся на рождественское чудо? Такое чудовище, как он, надеялось на какое-то чудо?? Чан закрывает лицо руками и сползает с кровати. Ему нужен Хенджин. Сам не понимая, почему, он будто знает, что может поговорить только с Хваном об этом. Не обращая внимание на отвратительное состояние, он идет умываться, а потом возвращается в комнату, разыскивая джинсы. Натягивает их, еле держась на ногах, и накидывает первую попавшуюся футболку. Хватает с тумбы телефон и выбегает в прихожую, на ходу вытаскивая из пачки сигарету. Вместе с тем, как он хватает с крючка куртку, кто-то открывает дверь своим ключом. Чан застывает с сигаретой во рту. Кто вообще может открыть ключом его квартиру, кроме него самого? Но дверь открывается, и за ней, опустив голову, стоит высокий парень. Чан ошарашено смотрит, забывая даже дышать. Парень никак не может вытащить ключ из двери, и, когда ему наконец это удается, поднимает голову и натыкается взглядом на Чана, вздрагивая. Старший роняет сигарету изо рта, потому что в этом высоком взрослом парне он узнает высокие скулы и красивые лисьи глаза. Испуганное на мгновение выражение лица теплеет, острые скулы смягчаются, а на щеках появляются ямочки. — Чонин... Так что там, с верой в Деда Мороза, Санта Клауса, Йоллоу-Пуки — и других зимних волшебников, Чан?