Х писем и У ошибок

«ты пригвоздил мои ноги к земле своими ступнями и потребовал встать»

🎶 Белый порошок рассыпается прямо на пол, кого волнует такая мелочь, где и как он будет рассыпан, когда в голове лишь одна мысль: «Я хочу почувствовать тебя». Чонгук сидит в комнате, где стены абсолютно голые, такие же обнаженные, как и он сам: слишком открытые, слишком тусклые, слишком пустые, все слишком. На полу капли ещё не до конца засохшей краски, мольберты раскиданы по комнате беспорядочно так же, как и его воспоминания. Весь этот дом сплошные отрывки чувств, таких прекрасных, таких тёплых, таких ярких… таких слишком. Но почувствовать их в полной мере, усилить эффект, может помочь лишь «мимолетное видение», что сейчас сформировали ровные дорожки на полу. Чонгук вдыхает в себя этот момент абсолютного счастья. Да, для него это определённо счастье. Самое настоящее. Знаете, когда все вокруг, что ты ненавидел и презирал минуту назад, вдруг становится таким тёплым, таким прекрасным и дорогим сердцу. Счастье, за которое ты готов платить слишком большую цену, но в этот самый миг даже не приходит мысли о последствиях, о тех руинах сознания, которые будут после окончания «видения». Белое счастье будто растекается в извилинах головного мозга, принося такое необходимое успокоение, неподдельную радость и прилив невероятной энергии, когда горы по калено. Чонгук счастлив. Счастлив по своему, он по другому уже давно не может. Не знает. Не помнит. С того самого момента, когда проснулся один в кровати, а место рядом было такое холодное и пустое, как и его душа в миг осознания. Осознания, что его больше нет. Нет в жизни Чонгука. А может, это Чонгуку нет места в мире Тэхена. Он так и не понял. Не хотел понимать. Смотрит на картину, что написал перед прыжком в счастье, и дрожь пробивает все тело. «Уродливо» — думает Чонгук. «Это слишком уродливо». — Как я мог изобразить наши чувства вот так, Тэхен? — бормочет себе под нос и не может понять что чувствует. — Я все исправлю, — в голосе нотки истерики и какого-то сумасшедшего страха, руки начинают дрожать. — Я сейчас все исправлю. Я напишу письмо о том, как сильно по тебе скучаю. Как сильно в тебе нуждаюсь. Сейчас я только… — оглядывается по сторонам, —... возьму ручку и напишу о тебе, Тэ. Берет какой-то листок бумаги из сотни подобных, разбросанных по ламинату и ручку. — Я напишу сейчас. Все напишу и все вспомню. Ты только приди, хорошо? Закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться, и Тэхен приходит. Он всегда. Обещал никогда не оставлять Чонгука одного и сдерживает обещание. Правда не в реальности, но сдерживает. Чонгуку этого достаточно. Он открывает глаза, когда тэхенова ладонь берет его руку и медленно, очень нежно гладит большим пальцем, успокаивая. Дарит надежду. Надежду, что однажды, очнувшись в реальности, он будет лежать не под руинами сознания, а в объятьях своей вселенной — Тэхена. Карие глаза такие тёплые, такие родные, уютные. Смотрят так нежно, что душа от такого тепла растекается прям на этом полу в этой сырой комнате. — Ты пришёл, — так по-дурацки улыбается. Не может не. — Я всегда прихожу, малыш, — а пальцы уже переплетаются, соединяются в единое. «Идеально», думает Чонгук. Ладонь к ладони, пальцы между пальцами. Ни чьи руки больше не будут выглядеть настолько красиво рядом с Чонгуком. Он знает. Уверен. Крепче сжимает их вместе и притягивает к себе ближе. «Как можно ближе». Тэхен ложится рядом, будто становясь одним целым. Одной вселенной. — Я так скучаю по тебе, Тэхен. Ты знаешь? Очень сильно. — Знаю, малыш. Я все знаю. — Я скучаю по твоему тыквенному пирогу. Ты помнишь? Ты готовил мне его каждую неделю на завтрак. Этот пирог самый лучший, Тэ. Чонгук не говорит о боли, о тоске, о том, как он умирает каждый день без него, как лучик надежды, что он вернётся, к нему вернётся, воскрешает. Он говорит о маленьких, но таких тёплых воспоминаниях, о бытовых вещах. Которые когда-то были привычными. А Тэхен смотрит и улыбается. Вокруг глаз появляются морщинки, но это ничего: Тэхен для Чонгука всегда будет молодым, красивым, как и в их первую встречу. Всегда и навсегда. — Я недавно пробовал его приготовить. По рецепту твоей бабушки, он хранится среди специй на кухне. Но у меня не вышло, Тэ. Никто не сможет приготовить его так, как ты. Но я пытался. Ты приготовишь его для меня? Последний раз, Тэ, обещаю. Последний, — а в глазах немая мольба: «пожалуйста, скажи “да” ещё один раз». — Конечно, Гукки, я приготовлю и даже заварю наш любимый чай. Обещание. Ещё одно. Что такое вообще «обещание»? Для Чонгука обещание — это иллюзия. Ведь Тэхен на самом деле не приготовит, не заварит, не придёт. Но эта иллюзия так важна для него, как кислород. Без неё существовать совсем нельзя. Она ему необходима. —Хорошо, — Чонгук не хочет разрушать эту иллюзию, — а я буду сидеть за барной стойкой, как всегда, и наблюдать за тобой. Это мое любимое занятие, ты знал? — Знал. Потому что мое тоже: наблюдать за тобой. Чонгук смотрит в эти родные глаза и совсем теряется. Хочется ближе. — Поцелуй меня, Тэ, пожалуйста — Не могу, Гукки, ты ведь знаешь. Тебе будет больно… слишком больно, когда я уйду. Это правда. Чертовски раздражающая, но правда. Если Тэхен поцелует, Чонгук будет саморазрушаться сильнее, чем обычно. А его и так накрывает слишком сильно. Тэхен обнимает. Своим теплом делится. Оказывается, Чонгук дрожит: зубы друг об друга в пыль. — Ты замёрз. — Без тебя всегда холодно. — Я согрею тебя, Гукки, — обнимает, тёплом делясь и сразу будто одеялом укрыли. Так уютно. — Останься подольше, совсем немного задержись, прошу тебя, — и сильнее зарывается в его шею. Запах вдыхает. Такой приятный, свой. — Не могу. А Чонгук не злится. Он настолько боится потерять эти моменты с Тэхеном, что не имеет права говорить что-то против, спорить. Он благодарен, что они вообще есть. Что Тэхен приходит. Пальцами зарывается в черные волосы Чона и аккуратно массирует, пытаясь расслабить. Они сидят так какое-то время: никто не знает сколько, разве имеет время значение, когда вы одна вселенная? Никакого. Но конец есть у всего и у них он приходит слишком быстро, слишком неожиданно, как и всегда. Тэхен аккуратно выпутывается из его объятий. — Мне пора. —Я люблю тебя, Тэ, — говорит это в спешке, боясь не успеть. — Я просто хочу говорить это тебе каждый раз. Каждый день. Каждую минуту. Такое ощущение, что, если перестану говорить, потеряю смысл жизни. А Тэхен молчит. Он не может сказать в ответ, как сильно любит. До помутнения рассудка, до боли в рёбрах, до сумасшествия, потому что нельзя давать ещё большую надежду. Это будет издевательство в чистом виде, без каких-либо примесей. Такое же чистое и безжалостное как наркотик, который приводит Тэхена сюда каждый раз. Он обхватывает руками лицо Чонгука и будто говорит: «посмотри на меня и просто почувствуй всю мою любовь к тебе, без слов. Разве нам нужны слова? Мы одна вселенная». И Чонгук чувствует. А Тэхен испаряется. Он ушёл. Опять. Но он вернётся, совсем скоро Чонгук опять будет его чувствовать. А сейчас письмо. Это так необходимо: писать о своей любви, будто если нет, то весь мир рухнет, усомнится в его чувствах. А такого допустить нельзя, ведь его любовь как воздух не только для Тэхена, но и для него самого. Воспоминания имеют свойство забываться, а когда мозг в стрессе постоянно, они могут забываться ещё быстрее, как защитная реакция мозга. Дело в том, что с каждым приходом Тэхена, одно воспоминание о них будто «восстанавливается» из папки «удаленных». У Чонгука страх, что он опять забудет, поэтому пишет письма, клеймит их на бумаге. Чтобы точно. «Я помню наше первое 14 февраля. Знаешь, не думал, что когда-то этот праздник будет настолько важным для меня. Я его и за праздник-то не считал. Но ты, как всегда, перевернул все мои понятия и устои. Ураганом ворвался в мою жизнь. И меня втянуло так сильно, что до сих пор кручусь в твоих ветрах, хотя урагана давно уже нет. Стихнул, но последствия оставил. Я пришёл домой после учебы и какой-то сладкий, такой домашний запах окутал наш маленький домик. Запах тыквы и корицы. Помню как зашёл в дом, а там ты в розовом фартуке, который я тебе сшил, помнишь? Я так долго работал над ним, но хотелось подарить тебе что-то полезное и своими руками, не прогадал: ты его ни разу не забывал одеть перед готовкой. — Ты готовишь какой-то пирог? Пахнет вкусно, — я со спины прокрался и зарылся пальцами в твои густые каштановые волосы. — Да, по рецепту моей бабушки. Знаешь, что она мне сказала, когда вручала рецепт? — И что же? — а я тогда был так счастлив, Тэ. Никогда не забуду. —«Приготовь его самому важному человеку в твоей жизни. Как я это делала твоему дедушке. Завари облепиховый чай с медом и разговаривайте». Я так и сделаю сегодня, уже почти закончил, — сказав это, ты так обнял меня, будто делясь своей энергией, делал нас единым. Эти объятья…они были так важны для меня. И сейчас все ещё… Ты даже украсил его сливками. А говорил, что не романтик. Ты помнишь мой восторг от вкуса пирога? Тэ, это было самое вкусное, что попадало в мой желудок за всю мою 23-летнюю жизнь. Мы говорили. Много, очень. Будто обо всем на свете и даже не уставали. И молчали так же много. Наше молчание вместо тысячи слов. Зачем слова, если мы — одно целое? — История Кэтрин и Хитклифа была обречена изначально, тебе так не кажется? — мы перешли на обсуждение великих классиков, критиковали персонажей и обсуждали сюжеты. Мы оба любили английскую классику. Вместе читали. — Может быть. Классическая литература тем и прекрасна: там все так сложно. Люди погрязли в комплексах, эти ужасные нормы приличия, которые уничтожали шансы быть счастливым и порождали ещё больше лицемерия. В этом и есть очарование того времени. Взять к примеру Джейн Эйр. Ты представляешь, как быстро она поверила бы в чувства Мистера Рочестера и не усложняла бы жизнь ни себе ни ему, если бы не ее закомплексованность и неуверенность в себе. А эти рамки и нормы поведения… ужасно. Ты тогда состроил такую гримасу отвращения, что не улыбнуться было невозможно. — И что, ты бы не хотел родиться в 18 веке? — Ни за что. Надо быть, верно, мазохистом, чтобы захотеть этого. — Даже если бы в то время жил я? — а ответ я знал. Ты примешь все миры, неважно какие, главное, что там есть я. — Сразу отправился бы прямиком в 18 век, — не раздумывая, ответил ты. Эти слова прям от сердца по венам начали растекаться и бабочек в животе пробуждать. — Понравился пирог? — Очень, вкуснее в жизни не ел. Ты приготовишь его ещё? — Конечно, малыш, каждую неделю буду. И ты не лгал, Тэ. Готовил каждую неделю, пока не ушел… Моя любовь к тебе выходит за рамки осознания, ведь я до сих пор не могу дать ей точное определение. Но знаю, ты чувствовал ее. Письмо №12» Чонгук складывает письмо в конверт, заклеивает его наклейкой в виде розового сердечка, банально не так ли? Но эта мелочь так важна, ведь Тэхен в переписке использовал всегда только розовое сердце. Чонгук даже об этом размышлял: почему? И пришел к выводу, что розовое сердце олицетворяет нежность, трепетность: именно такой была любовь Тэхена. Добавляет очередное письмо в коробку к одиннадцати подобным. «Однажды ты прочтёшь их всех, Тэ. Я верю в это».