Х писем и У ошибок

«тебя так пугал мой голос, что я тоже боюсь его испугаться»

🎶 Намджун идёт вдоль пустого коридора, а по бокам двери в палаты стоят смирно, скрывая неповторимый ад каждой души, что являются заложниками этих стен. В ушах наушники: нет абсолютно никакого желания слушать крики и мольбы о спасении этих жалких людей. Он идёт в определённый пункт назначения — кабинет заведующего этой психиатрической больницы. Он бросается в глаза сразу, ведь даже дверь буквально кричит о статусе этого страшного человека. Намджун заходит без стука, ведь каков бы ни был статус этого врача, у него — выше. Роберт Альваро — мужчина 45 лет американского происхождения — задержал документы, сорвал дедлайны, поэтому Джун зол, очень сильно зол. У Намджуна драконий вырез глаз, это придаёт его внешности ещё больше дерзости и брутальности. Серые глаза и взгляд непроницаемый, нечитаемый. Снимает наушники и произносит низким голосом: — Дедлайны сорваны, — они не друзья, поэтому опускает светскую беседу. — Ты ведь знаешь, что последует наказание. На винтажном кресле с чёрной обивкой вальяжно сидит заведующий — некий хозяин и творитель Ада, что основался здесь. — Ох, Намджун, даже не предупредил, что придёшь именно в это время. У меня должен был быть обход, мог не застать меня здесь, — он пытается говорить с усмешкой, расслаблено, но Намджун лучше всех знает, как сейчас его колени сведены вместе, чтобы унять нервную дрожь. — Кто ты такой, чтобы я предупреждал тебя? Ты ничего не попутал? — голос холодный, подчиняющий. — Прости-прости, ошибся. Расслабься, сейчас все готово, — достаёт из-под стола с десяток личных дел пациентов. — Вот, смотри, твои документы. Намджун смотрит на них и мысленно просчитывает, сколько ему придётся сидеть и тщательно изучать их, чтобы не допустить ошибку. — Это все? Почему так мало? — Прости, Джун~и, остальные не годятся. Сейчас у них период обострения. Не думаю, что тебе нужны проблемные. Намджун быстро перехватывает все папки и направляется к выходу. — Тебе заплатят на 30% меньше положенного, я ещё смягчил, — бросает через плечо и покидает мерзкие стены. Выйдя на улицу, видит множество пациентов, которые вышли на прогулку. Он сворачивает за угол к автостоянке. В этой части не должно быть пациентов, у них есть спец.площадка, но один парень в углу здания, близко к парковке, не мог не привлечь внимание. У него были фиолетовые волнистые волосы, он был высокий и широкоплечий. «Если бы он не был таким худым, был бы как я» подумал Намджун. Его одежда была порвана, вся в краске и было много слоев разного типа. Это выглядело неряшливо, но Намджун, будучи ценителем прекрасного и имеющий свой взгляд на подобные вещи, нашел это красивым. Этот парень активно жестикулировал руками и громко смеялся, его смех был похож на звук стеклоочистителя, очень громкий и заразительный. «Это не твое дело, Джун. Иди куда шел, даже не приближайся», но ноги не слушаются, уже ведут к этому закоулку здания. Его что-то притянуло к нему, как магнит. Такого никогда раньше не было. Он часто бывал здесь из-за своей «работы», но ни один пациент не пленил так сильно. Он даже в их сторону никогда не смотрел. Подходит ближе и прислушивается: — Тэдди, смотри, наш единорожек скачет по радуге, сейчас он ушёл, но совсем скоро вернётся, не переживай, — Джун был слегка взволнован, ведь раньше он никогда не пытался подойти и поговорить с душевнобольными. Сокджин разговаривал сам с собой и радостно кружился по небольшому периметру. — Единорог не оставит нас, Тэдди, он будет рядом, будет возвращаться. Всегда. Застывает с легкой улыбкой на губах, а взгляд такой задумчивый, будто в эту самую минуту он совсем не здесь, а за пределами сознания, этого мира, космоса, вселенной. Он сидит так какое-то время и только Намджун хочет заговорить, как его эмоции резко меняются: та улыбка, только что украшавшая пухлые губы, исчезает, брови хмурые, а взгляд резко становится поникшим. — Он ведь не оставит да, Тэдди? Сейчас сделает свои дела на небесах и опять будет скакать с нами по радуге, верно? Он ведь не как мои родители… он не будет как они? Он не сделает мне больно? Джун ничего не понимает: «Какой единорог? Какой Тэдди? Он ведь стоит один посреди густой летней травы. Почему его эмоции так быстро поменялись?» Но то, что происходит в следующий миг, вводит в ступор ещё сильнее: у него начинается паника. — Нет-нет-нет-нет-нет, ты что, Тэдди, не говори такое! Как ты можешь не верить ему? — он в воздухе пытается трясти что-то или кого-то… Намджун понятия не имеет. — Посмотри мне в глаза и скажи, что ты врешь! Врешь ведь! Нет-нет-нет, он не оставит меня! Мои родители уже сделали это, я уже получил своё наказание, но за что единорожек хочет наказать меня? Я же был хорошим мальчиком, — и по щекам начинают течь слёзы, голос становится все тише и тише, руки дрожат, а на лице боль, глаза тускнеют. — Я был хорошим… хорошим... хорошим, правда ведь? Я старался, — голос на грани слышимости, шепчет эти слова как мантру. Намджун подлетает к нему и берет его за руку, не в силах наблюдать за этим. — Хэй, хэй, парень, послушай, все хорошо. Ты слышишь меня? Никто не будет наказывать тебя. Он вернётся, этот единорожек вернётся, хорошо? — понятие не имеет, что за бред несёт, но главное, чтобы успокоился. В себя пришел. Сокджин поднимает на него удивлённые глаза и застывает. Смотрит в его драконьи, и будто паника, что была недавно, полностью отпускает разум. — Вы…Вы что тоже видите единорожка? Вы знаете его? Вы скакали с ним на радуге? В этот момент Джун абсолютно не понимает, что должен делать, а что нет. — Эм… да, я… я знаю твоего единорожка. Правда на радуге не скакал, но знаю. А Джин смотрит на него так, будто Джун сейчас самое дорогое, что есть в этом мире. От этого взгляда неловко, но какое-то незнакомое чувство заполняет с головы до ног. — Послушай, тебе сейчас нужно отправиться в палату, слышишь? Я провожу тебя. Глаза расширяются и снова охватывает паника. Джин мертвой хваткой вцепился в его воротник рубашки, а руку, которую держал Намджун, сжал сильнее. — Нет-нет-нет, в палате Демон. Нет, мне туда нельзя. Единорожек не ходит в комнату, потому что он боится Демона. Я тоже его боюсь, он делает мне больно. Он напоминает мне о брате. Он плохой. Нет-нет-нет, я не пойду в палату. Нет. Я не пойду. И тут приходит подмога. Несколько санитаров бегут на крики Джина со смирительной рубашкой. Джин резко поворачивается и смотрит прямо в глаза. А Джун замечает, насколько они глубокие, светло карие, особенно на солнечном свете. — А как вас зовут? Как? Пожалуйста, скажите своё имя, — это звучало как самая большая мольба, что слышал Намджун. А слышал он много: и криков, и воплей, и стонов, и молитв. Но ответа получить не успевает, санитары приступают одевать рубашку на него, а крик Джина и попытки выбраться становятся сильнее. — Я не пойду к Демону. Нет-нет-нет, пожалуйста, нет, — глаза полностью наполнились слезами отчаяния. Намджун слышит это все уже через вакуум. Не замечает, как вырвали из его объятий, как руку отпустил. — Господин? Господин, у вас все хорошо? — кто-то трясёт за плечо, выводя из ступора. — Вам помочь дойти до машины? — Что будет с этим парнем? Что с ним? — первое, что говорит Намджун, игнорируя вопросы. А санитар удивлён. С чего бы важной шишке вообще спрашивать о каком-то очередном пациенте-шизофренике? — Накачают депрессантами, что ещё остаётся делать, чтобы успокоить. Подавить волю, стереть личность, подчинить остаются не озвученными. Но Намджуну не нужно слышать, он и так это понимает. Направляется к машине и пытается унять дрожь в теле. «И кто просил тебя лезть? Что за дрожь в теле? Что я чувствовал, когда его глаза в душу заглядывали?» поджимает губы и прикрывает глаза в попытках унять весь этот хаос в голове. «Мою душу украшают шипы, что вонзили в меня люди, в ней нет ничего красивого. Она уродлива» с этими мыслями уезжает прочь: слишком много работы, чтобы тратить время на такие мысли. Но Намджун неосознанно уже стал самым важным и красивым в этом мире для Джина. Как и Джин для Намджуна. Но оба ещё совсем не понимают этого. А скоро ли поймут?