Язык тела

Чимин долго думал, как упаковать Чонгука. Он хотел спрятать его под слоем атласа и кружев, даже сочинил конфетное платье-абажур, над которым не пожалел бы многих ночей без сна, но времени совсем не осталось. Чонгук уже перед ним, — такой блаженный и привлекательный, — смерть быстро его размягчит. — Чонгучек, ты скульптура, — прошептал Чимин. И впился зубами в губы, чтобы подавить волнение. Чонгук должен был начать пахнуть, но кожа еще холодна и могла бы соперничать с мрамором. Растопыренные пальчики не сплести в красивый жест, какими он любил обрамлять свою речь. Чимин помнил его голос. Глубокий, сюжетный, как парфюм. Чимин на манер парфюмеров мог расщепить его на звонкое, гулкое, надменное и наигранное, но всегда — бесподобное. Последние слова Чонгука останутся в его сознании как шлейф духов, как заевшая на одном треке пластинка. «Ты кто такой?». Приютив тело у себя, Чимин занялся его исследованием. Он многое не знал, например, что люди увядают красиво. Трупы удивительно опрятны. Чонгук уже вчера изверг из себя яд, кислотную гадость и экскременты, очистил сосуд от мерзкого: от телесных жидкостей и самого себя. Чимин всегда был поражен тем, как такая глупая заносчивая скотина могла носить такое красивое тело. Оно само отвергало его. По сгнившим зубам Чимин понял, что Чонгук часто блевал. Его кожа потеряла свой цвет раньше предназначенного. Дурак износил его. Оно будет очищаться от Чонгука, пока не оставит только кости. Это замечательно. Его красота — лишь форма его черепа. Утром, воображая себе стыдное, Чимин трогал себя, но не получил наслаждения. Будучи подростком, он злился на родителей за плохую генетику. Дурнушка мать совратила красавца отца — так Чимин собрал в себе симпатичные и неказистые черты. Далеко до совершенства. Маленькие недоразвитые пальчики заставляли его чувствовать себя маленьким. Он потянулся к окоченевшему члену Чонгука. Безжизненный камень. Недолго думая, он обхватил его губами. На вкус он был как пыльный мраморный член красивого языческого божества, которого привез из Китая его дед. Семья Чимина держала магазин антиквариата, словно предугадав его жуткий фетиш. Мертвенно-бледная фаянсовая посуда, украшения из слоновой кости, шедевры таксидермии, картины, которым сотни лет. Детища мертвецов, мебель, сделанная ими, книги, написанные ими, бокалы, из которых они пили. Вещи хранили в себе историю, время ее больше не повторит. Чимин содрогался от мысли об этом. Он рад, что не надел на Чонгука презерватив. Они как перчатки, не дают притронуться к сокровенному — к фактуре и тончайшим деталям, к застывшей головке и миленькой уздечке. Перед мертвым Чонгуком время остановилось, хотелось попробовать его целиком. Чимин сосал не как в порно, а аккуратно и деликатно, не издавая звуков. Дед был бы в восторге от его осанки. Раздвинув пальчиками ягодицы, Чимин на пробу опустился на него, и этого становится достаточно, чтобы он перестал дышать. Живая мужская эрекция никогда не удовлетворяла его так. С него не хочется сходить. Из горла Чимина прорвался скромный скулеж. Нужно было повеселиться раньше. Послезавтра Чонгук уже не сможет предложить такую потрясающую заполненность. Он быстро размягчится, его живот провалится, вспенится бубонами и нарывами, запах станет невыносимым. — Спасибо. Скоро я верну тебя родителям. Чимин стеснялся трахаться с трупом. Он неосторожно подмахивал задницей и ждал, когда перестанет себя контролировать. У живого Чонгука не получилось бы быть сдержанным. Однажды, на хэллоуинской вечеринке, их заперли в комнате Тэхена. Чимин не помнил подробностей, помнил, как быстро оказался в постели, как Чонгук тактично, почти бережно насаживал его на пальцы, на себя, говорил, что будет осторожным, но сорвался на грубые животные толчки. Чимин был слабым перед ним. Чонгук держал обмякшее тело в тисках и продолжал трахать, вбиваться, стал яростным, агрессивным. В Чонгуке было слишком много жизни. Сейчас, согревая его в себе, Чимин не торопился. Он любил нежный и медленный секс, любил смаковать ощущения, пробовать их. Чувства, когда их много, когда от них не деться, вредны для его кожи. Чимин трахался застенчиво, будто Чонгук спал. — Чонгук, ты совершенство, — простонал Чимин, — в тебе, ах, столько выдержки, как ты т-только терпишь… Чимин достиг точки, когда внутри все горело и мир сузился до жадной дырки. Он трогал свою шею, свои соски, но едва-едва, почти щекотал себя. У него давно не было секса, он не мог с собой справиться, кричал так громко и так отчаянно, что соседи бы подумали нехорошее. Мужчины обожали Чимина за нежность и ненасытность. Он всегда ластился и просил приласкать. Когда издевательство закончилось, он прижался к Чонгуку. Будто он мог его обнять.