выводя строки

птицей в небо летя, неизбежно сорвëшься вниз — ведь чем выше взнесëшься, намного больнее падать. в моей памяти тысячи светлых счастливых лиц — их улыбки мне были и силою, и наградой, но, однажды упав, не забудешь уже о тьме: так и бездны февраль забирается в подреберье, так и тьма потихоньку растёт — но уже во мне. так и крылья осыпались мигом в труху да перья, и их тяжесть уже не почувствую никогда, и болят от утраты пустые теперь лопатки — что есть вечность? секунда, забвение и вода; моя горечь, увы, мне на вкус показалась сладкой: не сломают меня ни оковы, ни темнота, я ведь знаю теперь, как справляться с зимой и мраком. моя вечность осталась в далёком безмерно «там», а меня коронуют венком из сушёных маков — это символ свободы, того, что пройти смогла через грозы, метели, падения, зной колючий; но сожгла бы я каждый цветок с моего венка, коль взамен хоть один смог ко мне через Стикс вернуться. берега его тëмны, а ночь длится целый век, но я знаю, рассвет даже тут иногда бывает: мне поможет душа и глаза тех человек, что со мной были в трудных моментах грозы и мая, когда солнце светило и жгло, превращая в тлен всё живое — и пепел тогда покрывал всю землю. и весь мир — будто пыль, будто мелочь и белый мел среди гротеска этой большой Вселенной. птицей в небо летя, ты лишишься когда-то крыл — не имеет значения, рано ль то будет, поздно: будет ночь бесконечна — и шалью своей укрыв, она в самоё сердце стремительно проберëтся. моя исповедь — память. свобода от тех оков, что с рожденья сковали меня по рукам-ногам — но мой хрупкий, пусть давний, завет был и есть таков: куда проще родных доверяться своим врагам.