По Фрейду?

      Был дивный вечер. Прохладный, но не холодный; воздух полон влаги, но дождь не был близок — из открытого окна пахло дикой яблоней. Впрочем, может статься, это запах обычной листвы, а мозг, поддавшийся соблазнительной иллюзии, нарисовал тонкий аромат фрукта.       Инспектор Оскар Рейнхард молча сидел в кресле у окна и смотрел в темный двор. Несколько часов назад был вынесен обвинительный приговор по последнему делу: инспектор был им изрядно измотан и однозначно нуждался в отдыхе.       Доктор Макс Либерманн, сидящий за своим столом, зорко и, как он обычно делал, неприлично долгим и немигающим взглядом наблюдал за инспектором — тот из раза в раз игнорировал его взгляды, которыми молодой человек будто пытался читать чужие мысли.       «Быть может, любое дело отнимает у инспектора последние силы», — вдруг подумал Макс. До долгой паузы они делились мыслями о последнем деле — занятие, в целом, уже бессмысленное, но занимательное и, если рассматривать его вне вопроса общественной пользы, тоже важное.       Макс наблюдал.       Он не помнил момента, когда начал наблюдать за инспектором из интереса личного, а не научного; не помнил он и причины, по которой его стала так интересовать внутренность этого закрытого, твердого человека с тяжелым взглядом.       Одно он знал — прекращать он не хочет.       Инспектор закрыл глаза.       — Доктор, я начинаю опасаться за сохранность своего костюма — еще секунда и вы прожжете в нем дырку.       Макс неловко засмеялся и отвел взгляд — посмотрел в окно, в темноту. Рейнхард интересовал его. Когда-то ему казалось, что он сумел прочитать инспектора от и до в первую встречу — угадал про смерть близкого человека по нервному желанию закончить дело побыстрее, по блестящему знанию правил нумерации могил… Рейнхрад оказался куда глубже, и это послужило Максу, юному психоаналитику, уроком — нет, человека невозможно узнать сразу целиком и полностью.       Нужна, как бы тривиально это ни звучало, беседа.       — Что вы думаете обо мне, как о человеке? — вдруг спросил Макс, откидываясь на спинку своего стула и складывая руки на ногу, скрещенную с другой.       Инспектор узнал эту позу — виду не подал и вновь закрыл глаза.       — Маленький, изнеженный мальчик, выросший в приличной семье с нормальным достатком, вдруг подался возиться с психически больными и преступниками… что сказал бы Фрейд?       Макс вновь рассмеялся, отступившись от позы психоаналитика и вернувшись к умеренно расслабленной — не вальяжной, но смелой.       — Вы, доктор, слабак, но не трус. Умны, но иногда делаете такие глупости… до сих пор удивляюсь, как ловко вы сочетаете черное и белое.       Говоря, инспектор приоткрыл глаза и снова принялся наблюдать за двором.       — Вы слабы на первый взгляд, на второй — есть в вас некий стержень, не дающий вам останавливаться на достигнутом, а чем вы являетесь на самом деле — не могу определить с уверенностью. Может, за слабаком кроется слабак, лишь делающий вид, что он не слабак; или же в вас есть нечто еще более твёрдое, чем во всем мне; впрочем, вы молоды, а молодые люди всегда не те, кем кажутся изначально.       Макс не ожидал подобной откровенности и длительности речи и, возможно, от простого удивления, а не по замыслу, промолчал — однако пауза вынудила Оскара Рейнхарда продолжить.       — Вас еще не потрепала жизнь. Конечно, вы видите много всего, что в будущем не станет для вас приятным воспоминанием… но горя вы пока не знаете, и я, честно, не хотел бы, чтобы вы его узнали.       Только если немного — для острастки и разнообразия.       Рейнхард открыл глаза, когда услышал, что молодой доктор встал из-за своего стола: он посмотрел на него, подошедшего ближе, чем следовало бы, и увидел не первый и не последний взгляд, пытающийся прочитать каждую мысль человека, на которого он направлен.       Рейнхарду очень захотелось подумать какую-нибудь глупость. И он подумал.       Макс нахмурился, увидев едва заметные — сам он начал различать их лишь спустя значительное время с момента знакомства с инспектором, — смешинки в дальних и незаметных уголках его темных глаз. Они мелькали, когда он поддевал коллег, подшучивал над Максом, над его привязанностью, начавшей походить на собачью; наверное, с такими же, но более добрыми и беспечными, он веселил свою жену и дочь.       — Людей в окружающих обычно привлекает то, что они видят или хотят видеть в себе… чувства или силы, какими они восхищаются.       — К чему вы клоните, доктор?       — Возможно, противоположности действительно притягиваются. Возможно, даже сильнее, чем кажется, — сглотнув, заключил Макс и нарочито легко улыбнулся. Инспектор, само собой, фальшь уловил.       Они посмотрели друг на друга — удивительно, но испытующе смотрел не тот, кто обычно это делает. Макс старательно отводил глаза.       — Не хочу признавать, что все те люди говорившие, что вы бегаете за мной не из научного интереса к преступникам, оказались правы.       Макс улыбнулся странно — одновременно и нервно, и счастливо, и искренно, и фальшиво.       — Мы ничего им не скажем.       — Слова, не достойные джентльмена, молодой человек, — веско осадил его Рейнхард, но следом улыбнулся: спокойно и уверенно.       — Мне… мне стоило больших усилий сказать вам все это, — вдруг признался Макс.       В одно мгновение ему показалось, что сегодня он должен разрушить последние преграды между ним и Оскаром Рейнхардом, раскрыть последние тайны, обговорить последний, решительный разговор и не оставить ничего, совершенно, даже… да даже галстуков. Макс вспыхнул и под взглядом сидящего в кресле мужчины стушевался еще больше.       — Я пойму, если вы… если вы впредь не захотите видеть меня, я… — Макс замялся окончательно и прервал себя, чтобы не наговорить еще больших глупостей.       Рейнхард встал, оправил жилет и мельком посмотрел на время, хлопнул крышкой карманных часов. Макс замер. Было очевидно, что Оскар собирается уйти, и с минуты на минуту вежливо попрощается с хозяевами, поблагодарит за теплый прием и… едва Макс поднял руку, чтобы хоть как-нибудь, даже самым жалким жестом остановить Рейнхарда, как тот перехватил его за пальцы и осторожно поцеловал в бледные костяшки. Прикосновение оказалось дольше приличного, если такими понятиями еще можно оперировать, учитывая уровень неприличности ситуации в целом; место, к которому Рейнхард прикоснулся, как думалось Максу, горело, будто ему там огнем поставили клеймо.       Определённо, до такого смятения доктора Макса Либерманна не доводили еще ни разу в жизни.       — Приходите помогать в следующем деле, — с улыбкой сказал Оскар Рейнхард. — Наверняка, нам дадут его уже завтра.       Он прикрыл глаза, снова глядя куда-то во двор.       — Я буду ждать вас.       И с этими словами, мягко и спокойно, но достаточно быстро, чтобы Макс не успел сообразить, что сказать, Рейнхард вышел из кабинета.