По Фрейду?

      Выбравшись на улицу, инспектор Оскар Рейнхард вдохнул всей грудью. С наступлением ночи стало ощутимо холоднее. Где-то вдалеке шуршала листва и ржала упрямая лошадь, но сама улица была пустынна и тиха — удивительно, учитывая ее расположение. Фонари давно горели, рассеивая тонкий шёлковый свет по мостовым, стенам домов, оградкам и зелени — мир казался несколько нереальным, будто подвешенным во времени.       Он по-философски остановился, подперев подбородок рукой, присел на краешек бытия и задался вопросами, оттого и такая тишина вокруг — тш-ш, деревья, шуршите не так громко. Не сбивайте с мысли.       Казалось, что так природа или, если желаете, сам Бог всеми силами способствовали и человеческой задумчивости — и Инспектор покорно задумался. Он раскусил кофейное зернышко, появившееся из знакомой маленькой коробочки, перекатил горечь по языку и сглотнул слюну. Вкус немного вернул к реальности.       Наверное, он переборщил. Определенно: его последний жест был лишним. Да, Рейнхард хотел бы видеть Макса своим напарником и дальше — такие проницательные, умные и упрямые люди всегда нужны справедливости — но любовь?..       Все слишком сложно.       Мог ли он любить после полного разрушения самой способности своей души к любви? Функция, казалось бы, всему живому присущая, но как же тяжело ее не то что использовать — скорее возрождать из пепла — после смерти того, для кого она будто и была изначально создана!       Рейнхард спокойно признавался себе, что неравнодушен к Максу, но разве это та самая романтическая любовь, какую молодой человек желает?       Над этим нужно было подумать.       Испытываемые чувства напоминали ему те, какие он в бесконечных количествах уделял своей семье, любимым жене и дочери, и при потере обеих эти чувства перестали находить выход — утрата была столь мгновенной, что отмереть естественным путем они не успели.       Раз — и дочка почему-то неважно себя чувствует и странно покашливает.       Два — он стоит над свежей могилой и не может поверить.       Или отказывается. Скорее, увы, второе — разум упрямо расставляет руки и ноги — лишь бы не верить в происходящее.       Дочери нет. Эльза — ушла, не в силах вытерпеть, как некогда заботливый муж застыл каменным изваянием. Милая комната с маленькой кроватью и рисунками на стенах превратилась в могилу — склеп в пыльной временной петле — где Оскар проводил больше времени, чем на могиле действительной. И даже не курил. И не жевал кофейные зерна.       Макс же не вошел, а бесцеремонно вломился в поросшее пылью бытие, расшевелил Рейнхарда, по уши увязнувшего в омуте воспоминаний, от которого уже начало навевать горькой плесенью.       «Мне разрешили понаблюдать».       Макс поначалу сильно раздражал, но позже Оскар понял — ему это было нужно. И раздражение, и чужие, до неприличия заразительные азарт и любопытство, желание докопаться до истины и раскрыть все тайны.       Макс был живым. И заставлял оживляться вслед — поспевая за резвостью молодого человека, за его мыслью, стараясь не отставать, Рейнхард, сам того не заметив, стал немного меньше думать об умершей дочери. Потому что Макс был именно таким или хотя бы отдаленно похожим, какой бы Рейнхард хотел видеть свою взрослую дочку.       Макс, Макс… доктор Макс Либерманн.       Уже молодой мужчина, а в глазах порой такой по-детски озорной азартный блеск, что хочется потрепать его по тщательно уложенным волосам и похвалить за старания. Но Рейнхарда колола совесть. Или не совесть? Один Бог знает, что так мучило его душу, но всякий раз, когда он смотрел на Макса, его будто щипал кто-то — а как же твоя дочка? Твоя любимая, неповторимая и прекрасная девочка?       Ты что, забыл ее? Ты ее больше не любишь?       Любит.       Больше, чем кого бы то ни было. Но пора, говорил себе Рейнхард, давно пора признать, что ее уже нет. Мертвые не пересекаются с живыми, мертвым плевать на живых — и только живые отчаянно ищут контакта, забывая обо всем на свете, самих же себя отравляя этими поисками. Пора признать, что жизнь есть, и она проходит мимо Рейнхарда, как равнодушная дама в вуали и долгополой юбке — вскользь, холодно, даже не глядя.       И разве была бы рада маленькая мисс Рейнхард, видя, насколько ее папа несчастлив? Что бы она подумала, зная, как тяжело ему засыпать и просыпаться? Она бы расплакалась.       А последнее, чего хотел бы Рейнхард — заставлять свою милую дочку плакать.       Он всей грудью вдохнул холодный ночной воздух и выдохнул, чувствуя необычайную легкость — будто бы с души разом упал не камень, а целая гора, и с горла соскользнула канатоподобная петля, перекрывавшая доселе дыхание.

×

      Кольцо лежало на белой скатерти и тускло поблескивало. Макс смотрел на него неотрывно, будто пытаясь узреть всю его историю от грязного камня до нынешнего состояния — потемневшего снаружи и блестящего изнутри. Цвет золота был странный — возможно, Максу так лишь кажется, но он был… уставший. Измученный. Будто металл может испытывать боль своих хозяев и темнеть, если ее слишком много.       — Если хочешь тронуть — тронь, — вдруг сказал Рейнхард откуда-то сзади.       Макс, оторвав руку от запястья другой руки, осторожно провел указательным пальцем по тонкому верхнему краю. Замкнув круг, он взял кольцо в руки. Оно было небольшое, такое пронзительно измученное, и он вдруг совершенно невпопад подумал, что по размеру могло бы подойти и ему. Осознав свою мысль, Макс стиснул зубы, изо всех сил держа лицо и надеясь, что оно не покраснело, и положил украшение на прежнее место.       Он глянул на Рейнхарда, который отсутствующе смотрел в пол.       Жена ушла. На этот раз окончательно. Вернула кольцо и растворилась, будто ее никогда здесь и не было.       Максу хотелось обвинить ее — и это при полном понимании ситуации. Ему хотелось даже поругаться — несмотря на то, что причины у нее были, и их вполне можно назвать вескими. Хотелось утешить Рейнхарда — хотя он тоже виноват, сам упустил шанс, который жена предлагала. Или сознательно не использовал?       Макс обернулся к мужчине полностью.       — Оскар… может, ты разрушил отношения с женой, потому что подспудно пытаешься забыть и ее, и дочь? Эти воспоминания приносят тебе боль, поэтому неудивительно, что ты пытаешься забыть и…       — Нет, Макс, — с некой философской улыбкой покачал головой Рейнхард. — Я не пытаюсь забыть свою дочку. Я никогда ее не забуду. Она у меня такая одна — единственная и неповторимая, подобных ей уже не будет.       — Но она мертва, — Макс смутно понимал, что пытается доказать, но знал — Рейнхарду нужно перестать делать себе больно воспоминаниями. Психоанализ рекомендует прорабатывать эти воспоминания, что лишит их боли и…       — У любви нет срока годности, — вдруг продолжил Рейнхард, пожав плечами. — Я не перестану любить свою дочь никогда.       — Но ты будешь страдать, — Макс подступил на шаг, и Оскар мягким, но безапелляционным жестом остановил его.       — Дослушай.       Оскар перевел дыхание. Макс молчал. Он считал, что Рейнхард ошибается — нельзя вечно любить кого-то, потому что такая любовь начинает отравлять. Это неправильно.       — У любви нет срока годности, — повторил Рейнхард. — И ее значение в этом случае меняет только наше к ней отношение.       Макс открыл рот, но сам тут же прервал себя и рот захлопнул.       — Любовь к дочери все это время была для меня ядом — я думал, как же мне плохо от того, что моей малышки рядом больше нет, отчего совершенно забыл время, когда она была. А ведь в этом лекарство любви — да, дочери рядом уже нет, но ведь у нас столько счастливых воспоминаний! И я забыл о них, видя лишь отсутствие новых. Я замкнулся на потере, игнорируя то, что дочка успела мне дать.       Макс молчал. Рейнхард снова перевел дыхание.       — Пусть ее уже никогда не будет со мной рядом, это не мешает мне любить время, когда она была. И эта любовь, любовь к ней живой, а не мертвой — то, что позволит мне без боли двигаться дальше. Понимаешь?       Макс мелко закивал, осмысливая. Он не мог сообразить ни слова, но, кажется, ему и не нужно было — говорил Оскар.       — Но ты прав. Эльза бы напоминала мне о потере. И… не знаю толком, отчего, но мне страшно не понравилась ее идея завести другого ребенка.       — Это потому что ты все еще… отравлен любовью к потере, — выдавил Макс. Голос его не слушался и звучал нелепо высоким. — Дочка ведь была бы рада младшему…       Оскар улыбнулся.       — Возможно, — он задумчиво посмотрел в сторону. — Головой я многое понял, но, видимо, до сердца еще не дошло. До сих пор болит.       Макс отчаянно захотел обнять Оскара за плечи, прижаться к нему, пытаясь… утешить? Макс не понимал своего порыва до конца — и, честно, говоря, не хотел — но сдержался. Не сдвинулся с места.       — Оскар, — негромко позвал он, постоянно сжимая и разжимая кулаки, не в силах зафиксировать ладони в приемлемом положении. Держи их так, будто держишь куриное яйцо, Макс, помнишь? Помнишь, или у тебя уже настолько пусто в голове, что забыл, как стоять, не переминаясь бестолково с ноги на ногу? Слова не шли. Не было никаких слов.       Кончились.       Точнее, одно-то слово осталось.       — Оскар, — снова позвал Макс. На этот раз глуховато, на выдохе.       Инспектор поднял голову.       — Да? — приподнятые брови, усталый, но терпеливо ожидающий продолжения взгляд.       Каждое движение — так знакомо.       Макс шагнул чуть ближе, осторожно, будто боясь, что его ударят. Оскар был чуть растрепан от эмоциональной речи, но расслаблен — скорее всего обманчиво. Подобные позы он принимал практически постоянно. Опираясь, держа в руках шляпу, слушая кого-то за столом в комнате допросов — спокойный, плавный, наблюдающий лишь глазами.       Акулу напоминает.       Обычно — спокойная, будто ничто ее не трогает, а как случится что — стремительная, как стрела, настолько, что и не ожидаешь с ее-то габаритами. Такой он, Инспектор.       Оскар.       Любовь — сложная переменная со множеством разных коэффициентов — впрочем, математика здесь может послужить лишь метафорой, но никак не правилом. Если любовь к потере отравляет, то любовь к новоприобретенному наоборот, должна исцелять, верно?       Макс подступил еще. Ровная линия бровей Рейнхарда изменилась, волной изогнулась к переносице, нахмурилась — он прочитал чужие намерения. И не двинулся с места.       Позволил.       Решил посмотреть, насколько далеко готов зайти его маленький ручной фрейдист.       Макс, чувствуя, что дышать становится сложнее, медленно, как напряженная до кончика хвоста кошка, наклонился и сухими от волнения губами коснулся чужой щеки возле уголка рта. Прикоснулся и замер, совершенно неподвижно — лишь руки дрожали, что он отчаянно пытался скрыть, стискивая их в кулаки. В груди разлилось теплое, заполняющее собой нечто — тело стало непослушным, ноги — ватными, и Максу потребовалось некоторое усилие, чтобы справиться с собой и наконец-то выпрямиться.       Оскар молчал.       Макс не нашел в себе решимости посмотреть ему в глаза — поэтому он не увидел их странного выражения, значение которого знал лишь сам Оскар.       — Макс, — он мягко отстранил доктора. — Послушай…       Макс вздрогнул от этого тона. В нем было, то, чего он до ужаса боялся — оправдание.       — Оскар, — почти умоляюще зашептал он. — Но ведь тогда, в моем кабинете, ты…       — Я помню, что я тогда сделал, — мягко подтвердил Рейнхард, и от его тона сердце Макса начало леденеть. — Я много думал об этом и… понимаешь, я действительно люблю дочь, я очень много заботился о ней. И мне явно не хватало этой заботы.       — Ч-что ты хочешь сказать?.. — совсем ослабевшим голосом, почти шёпотом, спросил Макс. Он уже понял, но какая-то его часть все еще отчаянно надеялась услышать опровержение своим мыслям.       — Я не могу любить тебя так, как ты этого хочешь, — мягко, но так остро, так по живому режуще сказал Оскар. У Макса все замерло в груди. — Ты мне тоже нравишься, но… как сын, понимаешь? Я бы очень хотел такого сына, как ты, Макс.       Не было слов. Нечего ответить.       — Если хочешь — оставайся, здесь есть гостевая комната. Я собираюсь пойти спать.       Макс молча и бестолково кивнул, взял шляпу и пальто и вышел на улицу, в холодную, колючую ночь.       — Макс, опять ты поздно возвращаешься, — посетовала мама, встретив сына. Макс разделся и передал горничной пальто и шляпу. Он старательно прятал взгляд. — У тебя все хорошо?       Мама видит его насквозь. Главное, сестре не попасться (бог знает, вдруг она дома) — вот уж кто поймает его за шкирку и вытрясет всю душу.       — Я просто устал, — деланно беспечным голосом ответил Макс. — Дело было сложным.       — Ох, не надоело тебе еще с преступниками возиться? Лучше бы подумал о личной практике, — покачала головой мама. — Ступай и отдохни как следует, не засиживайся допоздна. Доброй ночи.       Макс рассеянно кивнул и взлетел по лестнице. Закрывшись в кабинете, он прошел напрямую к окну и распахнул его настежь. Холодный воздух не остудил разгоряченные виски и щеки — он и на улице этого не сделал, чего уж говорить о помещении.       Макс повалился в кресло так, будто его подводили ноги. Он кристально ясно понимал, что с ним, но детально анализировать и писать в дневник, как он обычно это делал, было немыслимым — как можно проанализировать это?       Оно вообще поддается хоть какому-нибудь анализу?       Было хуже, чем с Кларой. Хуже, чем когда-либо в жизни.       Вы не хотели, чтобы он познал настоящее горе? Правда, Инспектор? Ведь сами так говорили.       Тогда что же вы творите?       Макс сгорбился, оперся руками на колени и спрятал лицо в ладони. Путь от дома Рейнхарда до кресла составил вечность, и все это время Макс держался, как тоненькая ниточка, что вот-вот порвётся под невыносимой тяжестью неведомого груза. И наконец эта ниточка порвалась.       На мелкие кусочки.

×

      Надевать привычную маску озорного доктора, который под кожу влезет ради разгадки, оказалось делом немыслимо сложным, но Макс справился. Улыбался, подшучивал, думал в стандартном режиме — но едва Оскар исчезал из поля зрения или просто отворачивался, вся боль вылезала наружу: такую не сдержишь надолго.       Видеть Оскара было отдельной мукой. Общаться с ним — как ножом по сердцу. А когда он улыбался и смотрел на него — хоть прямо сейчас лезь в петлю. Из галстука. Да, определенно из галстука.       Макс встряхивал себя, пытался мысленно обернуть ситуацию в более жизнеутверждающую обертку и шутил над собой — это позволяло ненадолго сделать вид, что все нормально. Макс достаточно тощий, чтобы галстук не порвался — жаль будет, если порвется, сегодня на нем самый любимый.       Если Оскар и заметил что-то, то не подал виду. И от этого было еще больнее. Макс давал себе отчет, что долго так не протянет, и вызывать ли Оскара на разговор — это лишь вопрос времени. Тем вечером они сбежали друг от друга, как трусливые псы, но в один прекрасный день снова придется вскрыть эту рану недосказанности — и чем больше струп, тем больнее будет его срывать.       Макс это тоже понимал. Аналитическая половина его сущности отказала не до конца, какие-то ее куски всё-таки остались. Разрозненные, бестолковые и нестройные, они дали один ответ — нужно поговорить с Оскаром.       Но Макс боялся результата этого разговора. Ему не удавалось просчитать его — что скажет Оскар? Согласится ли он вообще обсудить это?       Так Макс и оказался в странного вида ресторанчике, сидя один за столиком и глядя в рюмку коньяка.       Он ведь даже не любил коньяк.       Поморщившись, он сделал глоток — всего второй. Жидкость оставила за собой горячее, почти жгучее ощущение, которое разлилось от пищевода до висков. Легче не становилось.       Макс расплатился и, не допив, вышел в золотистый вечер, тучи на горизонте которого обещали сделать его очень холодным в кратчайшие сроки.       Адрес он знал точно, но попросил остановить экипаж за несколько улиц до — чтобы немного проветрить голову и, возможно, придумать идею получше. Однако даже за пару кругов, сделанных возле нужного дома, ничего стоящего на ум так и не пришло. Напротив двери, в которую нужно было постучаться, прежняя решимость его целиком и полностью покинула. Растаяла, как утренний туман. Но отступать уже было поздно и Макс трижды постучал.       Едва заслышав приглушенные шаги, попытался запустить аналитический процесс, чтобы хоть как-то выйти из ступора. Оскар открыл с задержкой — явно пришел из глубины дома. Комната дочери?..       В голове было пусто и гулко.       — Привет, Макс, — Инспектор улыбался спокойно, плечом опираясь на дверной косяк — привычно и расслабленно.       Цепкая внимательность психоаналитика покинула Макса не окончательно, и он сумел уловить напряжение в позе Оскара. Кажется, мужчина уже предположил, зачем Макс пришел к нему в такое время.       — Проходи, не стой на пороге, — вздохнул Рейнхард, не дождавшись в ответ ни слова. — Мне кажется, или от тебя пахнет алкоголем? Макс, ты пьян?       — Н-нет, я… единственную рюмку не допил, — что-то промямлил в ответ, и сам особо не понял, что.       Макс прошел к столу, оперся на него — около того места, где лежало измученное обручальное кольцо. Оскар стоял сзади — Макс чувствовал это всей спиной — и смотрел на него, ожидая начала разговора.       Они должны обсудить это.       Иначе «их» больше не будет, даже в рамках работы. Макс понял это с такой отчетливостью, что осознание принесло физическую боль — висок начал неприятно ныть.       — Оскар, — снова на выдохе. Какое же красивое имя. — Мы должны это… обговорить.       — Что именно?       Макс боялся обернуться и посмотреть на Рейнхарда. Тон у него почти всегда был вежливо-нейтральный, мягкий, и сейчас такой же — истинное настроение Инспектора можно было бы прочитать, взглянув в его глаза, а на это у Макса не было ни сил, ни решимости.       Поэтому он продолжал рассматривать скатерть.       — Ты мне нравишься.       Он произнес это вслух.       — Сильно. Еще сильнее, чем я думал раньше. Я… наверное, я тебя даже люблю.       Оскар молчал, а Макса было уже не заткнуть. Ниточка снова натянулась. Все, что звучало в голове бессонными ночами, наконец-то нашло выход.       — Я понимаю, насколько это неприемлемо в обществе, в религии и… — он задыхался. — В психоанализе считается, что это — приостановка в сексуальном развитии. Но, Оскар, черт возьми!..       Макс рывком обернулся. Из-за волнения он не заметил, как Инспектор переместился от входной двери к проходу в комнаты — оперся плечом на косяк, расслабленный, такой… знакомый. Макс не мог не испытать прилив нежности.       — Оскар, я готов повесить себе на шею табличку «сексуально неразвит» и носить ее, не снимая, лишь бы быть рядом с тобой!       Прорвало.       — Последние дни были отвратительны! Невыносимы! Ты заметил это? Я уверен, ты тоже заметил, — Макс почти умолял, не отрывая взгляда от Оскара. — Мы избегали друг друга, и эта неловкость убивала меня!       Рейнхард не двигался и внимательно смотрел в ответ. Макс, отошедший от умеренного хладнокровия, продиктованного этикетом, растрепал свои волосы и не заметил, что начал повышать голос.       — Мне невыносимо быть так близко к тебе и делать вид, что я… что я… не хочу большего! Оскар, я…       — Успокойся.       Голос Рейнхарда прозвучал как выстрел — отрезвляюще и пугающе. Макс вытянулся стрункой.       — Макс, я уже все тебе сказал, — Оскар всё-таки подошел. Поправил доктору сбившийся воротник — током прошибло от близости чужих рук — и положил теплые ладони на плечи. — Ты тоже мне нравишься, но как сын. Я не думаю, что смогу… дать тебе что-то большее. Давай закончим на этом.       Макс отчаянно зажмурился, незаметно вдыхая запах Оскара. Кофе. Очень сильно пахло кофе — видимо, он недавно жевал зерна. Закончим на этом?       Перехватило дыхание, когда Оскар убрал руки. Захотелось броситься ему на шею, вцепиться, вести себя сколь угодно глупо, но не отпускать — Макс с усиливающейся болью в висках осознавал, что только что нанес их дружбе фатальный удар.       — Оскар, — прозвучало жалобнее некуда. Макс подошел — почти подскочил — и наклонился со вполне однозначным намерением, но Рейнхард перехватил его за плечи и отстранил — мягко и непреклонно.       — Держите себя в руках, доктор, — несмотря на тяжелый вдох, голос Инспектора звучал твердо. — Не переходите черту.       Здесь прорвало окончательно.       Рейнхард даже предположить не мог, что в его жизни настанет момент, когда он застанет слезы доктора Макса Либерманна. Да еще и такие.       Да еще из-за его же, Рейнхарда, слов.       Слезы настолько отчаянные, что молодой человек совершенно перестал беспокоиться о приличиях, и разрыдался — не пытаясь скрывать, но и не глядя на их причину, стоящую прямо напротив. Голубые глаза, потемневшие, бессмысленно уставились в пол, ничего перед собой не видя; плечи и сжатые в кулаки ладони мелко тряслись. Оскар сумел перехватить взгляд Макса, когда тот закрыл рот рукой, чтобы не начать всхлипывать — и увидел боль, которая неожиданно сильно откликнулась в нем самом. Оскар порывисто прижал к себе Макса — тот не повалился на него, скорее стукнулся, будто тряпичная кукла, и спрятал лицо у чужого воротника.       Познать горе только для острастки и разнообразия? Боже милостивый, как же ужасно звучат его собственные слова сейчас.       Откуда Оскар мог знать, что самолично станет Максу таким горем?       Вдруг доктор дернулся и вывернулся из объятий, замерев буквально в трех сантиметрах от кончика инспекторского носа. Потемневшие глаза блестели, и слезы делали этот блеск лихорадочным — растрепанные волосы, сбитый воротник, припухшее лицо — Макс стал опасно похож на собственных пациентов. По щеке скатилась непрошенная слеза, которую доктор нетерпеливо смахнул.       — Оскар, — на выдохе. — Мы можем попробовать, — еще более тихо, будто нерешительно. — Да, да… попробовать. Ты и я. Я люблю тебя, Оскар, люблю так сильно, и единственное, что мне остается — просить. Умолять, если хочешь, я готов, хоть на коленях. Потому что я люблю тебя.       Оскар снова положил руки Максу на плечи — не успокаивая, а опасаясь.       — Дай мне шанс. Пожалуйста.       Оскар нахмурился. Как бы не был обманчив внешний вид, Макс всё-таки не выглядел безумцем. Слегка помешанным — да, но точно не безумцем. Влюбленным, вдруг подумал Оскар. В тяжелой неизлечимой степени.       — Оскар, — выдох. — Оскар, я прошу тебя.       Макс отвел взгляд, посмотрел вниз.       — Я прошу дать мне шанс. Ради чего-нибудь. И если… — он перевел дыхание с видимым трудом, будто грудь что-то сдавливало. Рыдания ли? — Если ты меня отвергнешь, то, клянусь, я больше не посмею тебе досаждать. Если пожелаешь — то больше не увидишь. Я обещаю.       Оскар во все глаза наблюдал за Максом. Он был бледный, сгорбленный, измученный последней речью — казалось, еще немного и сломается пополам. Такой маленький.       — Давай… — голос ослаб окончательно и сорвался, но Макс уже не обращал на такое внимание и продолжал шепотом. — Давай попробуем.       Давай попробуем.       Попробуем?       Оскар закрыл глаза. Попробуем что? Поиграть в любовь? Оскар с таким трудом обрел баланс после смерти дочери, а судьба решила преподнести ему новое испытание — молодого доктора, такого… странно красивого, несмотря на некрасивые слезы, бледного и измученного, но все еще полного жизни и надежды: иначе как бы он решился на такие слова?       Решился поклясться не подходить ни на шаг, несмотря на свою любовь. И Оскар знал, что, каких бы усилий и боли это ни принесло, Макс обещание сдержит. Будет сидеть в кресле в кабинете, застывший, и думать, если останутся силы. Может, писать в дневник, и не дай бог сестра прочитает.       Оскар посмотрел на Макса.       Все это так несправедливо.       — Такие, как ты, не должны влюбляться в таких, как я, — тихо произнес он, с трудом сдержав желание убрать назад растрепавшиеся на лбу волосы доктора.       Макс вдруг рассмеялся — надтреснуто и хрипло.       — Да, наверное, не должны, — он наконец-то поднял голову и посмотрел Оскару в глаза. — Но я уже. Поздно сетовать.       — И что из этого выйдет?       — Не имею ни малейшего понятия.       — И я.       Макс тяжело сглотнул и прикрыл глаза, снова уставившись в пол. Он молчал — покорно ждал ответа, сказав все, что мог. Оскар всё-таки вытянул руку и, под удивленным взглядом Макса, убрал темные волосы со лба — мягким, заботливым жестом.       — Я все еще не вижу тебя больше, чем моим сыном, — тихо признался Оскар и вздохнул. — Но мы можем попробовать.       Макс замер, следом вскинул голову и снова замер, будто не смог разобрать услышанное. Наконец он улыбнулся — так, будто только что чудом избежал смерти. Боль в висках отступила.       Макс тыльной стороной ладони вытер вновь накипевшие в уголках глаз слезы.       — А что сказал бы Фрейд? — кончиком губ улыбнулся Оскар, продолжая мягко гладить доктора по волосам.       — Гомосексуализм не… впрочем, какая разница. Не собираюсь его спрашивать.       Оскар не мог не улыбнуться.