Помесь ласточки и ската

***

И хотя Матиас считал себя слишком взрослым, чтоб опираться на материнское плечо, ласковый, но непреклонный жест Аделаиды не оставил ему выбора. Когда он был маленьким, она так же обнимала, прижимая его курчавую голову к груди, прикрыв своего мальчика от всего дурного и страшного, что только может угрожать ему. «Он же мужчина!» – вмешивался порой Диего, качая головой, но на большее не покушался, вынужденный признать, что быть мужчиной – не значит не нуждаться в сердечном тепле, и что его жена опять права. Как и всегда. Мужчина или мальчик – это не имеет значения, обоим равно нужно проявлять чувства и не бояться просить совета. А в том возрасте, в котором находился Матиас, уже не мальчик, ещё не юноша, им особенно нужен кто-то мудрый и любящий рядом. Кто-то, кто всегда поймёт и всегда будет на стороне своего мальчика даже тогда, когда он бывает не прав. Ты ведь лучше знаешь, раз пришёл сам, да, хороший мой? – Ты можешь рассказать мне ещё раз, Матеито, – правое ухо у него уже украшает серьга, совсем как у отца, и кончик пальца невольно повторяет её очертания, поглаживая край мочки. – Папе сейчас тоже нужно подумать, не будем злиться на него, ладно? Повтори теперь для меня тоже, что сказал тот мальчик. Как его зовут, Гаэтан? – Угу, – Матиас изо всех сил старается держаться с достоинством, поэтому от злости и усердия трёт кулаками глаза ещё сильнее, – он сказал, что настоящий кавалер де Очоа – это он, и никакой я ему не брат. И вообще я ему никто, и «никаких дел с вами иметь не намерен» – со мной, то есть. И ещё я врун и обманщик, и не настоящий Очоа, а самозванец. Он так и сказал, что самозванец, а ещё добавил, что мой отец, должно быть, презренный плебей, а не кабальеро, раз не научил меня говорить правду. Я сделал всё правильно, он задел честь нашей семьи, поэтому я и ударил его, а старик побил меня за это палкой!

***

Событие, которым он пытался поделиться с матерью и которое уже послужило причиной вспышки гнева отца, со стороны могло показаться не только не ужасающим, но даже не особенно примечательным. В первую очередь Диего сокрушался, конечно, о собственном решении. Когда он раньше говорил кому-то, что за семнадцать лет не нашёл времени хоть раз наведаться на родину, многие даже считали, что он шутит или пытается скрыть какую-то обиду, нанесённую ему в родных краях. Но нет, дон говорил совершенно искренне, он действительно собирался каждый год, и каждый год ему было не до того – торговля, недоимки, отчёты в управлении колонией, направляемые на материк, разногласия и договоры с соседями, вечное, несокрушимое стремление прожить на выделяемые средства, не влезая в долги, и потом – ведь он отец, должен он оставить что-то своим детям. К сожалению, моложе день ото дня он не становился. До Испании ли, когда Идельма в свои девять до сих пор не знает всех спутников Юпитера, не говоря о том, чтоб высчитать по ним долготу*, на которую должен выйти её пока воображаемый фрегат, Матиас ещё не лучше всех в Вест-Индии перехватывает дагой чужой клинок, и даже маленький Касио, отказываясь засыпать без сказки на ночь, желает слушать не про славного рыцаря Родриго де Нарваэса, а непременно про разбойника Мониподьо** с больших и малых дорог? Все отцовские (что греха таить, не до конца правдивые) рассказы о том, что в его возрасте он всегда слушал истории только про благочестивых защитников христианства и никогда, никогда не желал и слышать о каких-то там разбойниках или, боже упаси, пиратах, увы, должного воздействия не оказывали. Рассуждения дона Диего порой действительно были бесхитростны и даже наивны не по летам, но собственный родитель (с каким удовольствием он желал бы присовокупить сюда слово «покойный») ничему его не учил, кроме искусства кланяться пониже вышестоящим особам, и более всего на свете губернатор хотел бы не повторить его ошибки со своими детьми. Поднимая от книги взгляд, когда вечерами она собирала их возле себя, Аделаида не раз замечала, что он также вместе с детьми слушает её чтение, делая вид, будто разглядывает узор на паркете. Как было не слушать? О существовании Плутарха сеньор де Очоа узнал только на второй год после свадьбы, о том, что молнии бьют в землю от разряда электричества, а не от того, что где-то там наверху промчалась колесница Ильи-пророка – на седьмой. И мысль отправиться в Испанию пришла в голову сначала ей – и тоже не только для детей, но и для них самих – дон двадцать три года не видел своей родины, она сама – никогда, только слышала рассказы отца, который когда-то учился в Алькале – давно уже, с полвека назад. Диего принадлежала мысль разве что остановиться не в гостинице (по собственным его словам, нигде нельзя найти хуже испанских гостиниц и постоялых дворов, где вечно дерут втридорога, а кормят хорошо, если со вчерашнего разогретой капустой), а у сеньора Линареса, своего сослуживца – встреча, обернувшаяся для дона такой же неожиданностью, как и для Аделаиды, когда вместо ловкого и молодцеватого волокиты, вечно пьяного и вечно без гроша в кармане, какого знал Диего, к нему вышел обрюзгший немолодой толстяк с трёхэтажным подбородком и такими заплывшими жиром пальцами, что кольца на них можно было разве что распилить, к тому же, ужасно пошлый. Впрочем, человеком он оказался небедным, и отводить взгляд сеньору приходилось лишь пару раз в день, в остальное время спальня, малый зал и музыкальная гостиная были полностью в его распоряжении. Вот в этой-то гостиной их и застало жуткое известие. О существовании Гаэтана де Очоа от природы общительный и открытый Матиас узнал буквально через пару дней после приезда в столицу. Любознательного мальчика в считанные часы очаровала нарядно украшенная Плаза Майор с её цветочными гирляндами и вывешенными с балкона коврами по случаю праздничной корриды, стройные шпили старого дворца, похожего на замки с книжных миниатюр про отважных рыцарей и могущественных королей, вереницами экипажей, запряжённых разубранными позолоченной сбруей лошадьми и болтливыми пикаро*** в живописных лохмотьях с плащом на одно плечо, и даже толстый Линарес не вызывал у него смущения. Поэтому стоило ли удивляться, что на другой день после прибытия старший сын сеньора де Очоа уже был принят за своего юношеством Мадрида и сразу передружился с десятком из них? У одного из таких новоявленных друзей он и разговорился с сестрой одного из гостей, довольно симпатичной девочкой лет четырнадцати, как водится, заговорил о Новом свете, рассказал, какими цветами украшают город на колониальные праздники, про неведомую зверушку, привезённую его матерью из дальних странствий, и посмешнее представил повадки агога, чем немало развеселил юную сеньориту. Кто же мог подумать, что это невинное развлечение ему поставят в вину? Успевший задружиться с ним мальчик, служивший, кстати, в камер-пажах, предупредительно шепнул ему на ухо, что сеньорите Киттерии не подобает смеяться. Разумеется, Матиасу немедленно захотелось узнать, с каким обетом связано такое воздержание, но ответ товарища скорее озадачил, чем убедил его: – А она смертельно влюблена в молодого кавалера Очоа. Поначалу Матиас принял это даже за шутку, отнеся признание на свой счёт, что ему, конечно, польстило, но собравшиеся поспешили указать ему на ошибку, а кто-то даже поднял его на смех – не знать сына госпожи Гуадалькасар! Это ещё нужно было постараться. Так этот кавалер де Очоа, ещё даже не имея чести быть представленным родственнику, уже успел заочно нанести ему оскорбление. Разумеется, после этого Матиас, как честный человек, обязан был разрешить такое недоумение, и, не сказав родителям ни слова, чтоб не причинять им лишнего волнения, на другой день уже осматривал прихотливо изогнутые тела кариатид**** в приёмной сеньоры Милагрос де Гуадалькасар под неотрывным взглядом камердинера, предупредившего, что его милость спустятся к вам тогда, когда сами пожелают. Прождать пришлось где-то с полчаса, пока сын хозяйки не пожелал показаться Матиасу на глаза. Насколько юноша мог судить, вернулся тот с верховой прогулки – к носкам его башмаков кое-где прибилась придорожная пыль. Гаэтану де Очоа шёл семнадцатый год, и он в самом деле считался завидной партией – томный, элегантный, с выразительной скорбью во взгляде и мягким пушком на щеках, он словно сошёл со страниц чувствительного романа, привязанный к грешной земле одним состоянием, в право владения которым, как утверждалось, намеревался вскоре вступить. О доне Диего здесь напоминали лишь так же резко очерченный профиль и характерная манера улыбаться, чуть кривя рот набок и показывая зубы. Войдя, молодой человек снял треуголку, выпустив на волю тёмные, как смола, завитые кольца волос, по придворной моде слегка присыпанные пудрой. Зато шпагу – почти без гарды, с прямой крестовиной, но с бриллиантовой монограммой на эфесе – точно не боевую – оборачиваясь, он придерживал с аккуратностью человека, нечасто вынимающего её из ножен. – Чем могу служить? – вопрос не застал Матиаса врасплох, он поспешил извиниться за внезапный визит, но его поразила (скорее неприятно) сама интонация – выговор этого мальчишки, лишь одним-двумя годами постарше его самого, безупречно поставленный, как у настоящего проповедника или министра, казался сущим зазнайством. Впрочем, отцовская улыбка играла у него на губах очень непринуждённо, от наблюдательного мальчика не скрылось, что хозяин сразу предложил ему сесть, сам обратился к нему всем телом, что указывало на явный интерес, а, услышав о Санто-Доминго, просиял и потребовал рассказать о путешествии – сам он за всю жизнь ни разу не выезжал за пределы Кастилии. Разговор завязался очень просто, и, пожалуй, имел все шансы послужить началом очень приятному знакомству, если бы Матиас, в глубине души очень на это надеясь, как-то некстати не поинтересовался: – А вас назвали Гаэтаном в честь отца? То есть это не значит что-то такое, просто я ещё ни разу за всю жизнь не встречал мальчика, который бы носил такое имя. – Нет, отца моего звали доном Диего – вы, наверное, хотели спросить, почему моя фамилия не Гуадалькасар? – меня часто об этом спрашивают. Так случилось, он погиб за полгода до моего рождения. Наверное, звучит странно – не знать собственного отца, кроме того, что был он адмиралом, и притом храбрым – но это случается часто даже у живых, и никого это не удивляет. Унаследовав от матери умение внимать словам собеседника не раз служило Матиасу хорошую службу, но, услышав о смерти дона Диего, наморщил лоб и слишком увлёкся подсчётами, чтоб слушать дальше. – Он погиб в семьсот пятом году, второго ноября. Я почему помню – это было на день мёртвых. А, у вас не принято такое... как день поминовения всех усопших, только не такой мрачный. Его по всей Эспаньоле знают. От такого точного указания на дату семнадцатилетней давности Гаэтан не сдержал восклицания. – Но откуда?.. Невозможно, вас на свете тогда не было. – Меня, конечно, не было, – кажется, в этом нет ничего такого, но в их возрасте почему-то очень непросто бывает признавать, что чего-то не видел или не знаешь, – но сеньор де Очоа такой же отец мне, как и вам. Этим и объяснялось моё желание увидеться с вами – когда мне только сказали ваше имя, я ещё сомневался, но вот когда вы сказали, что никогда его не знали... – Лжёте вы! Не мог он быть вам отцом, вам нет ещё шестнадцати, – смутившись громкости собственных обвинений, Гаэтан попытался было загладить, но Матиас не напрасно отметил, что фамильное их буйство тёмных кудрей было лишь слегка припорошено несколькими щепотками пудры – точь-в-точь как светские манеры лишь слегка приблагораживали бесцеремонный нрав дона Диего – над природной их горячностью не так-то легко взять верх. – Если вы больше знаете, так это не повод... Довольно, если вы не хотите назвать своего настоящего имени, то не смею вас больше задерживать. – Меня учили произносить только правду, и это тоже правда, но правда и то, что на самом деле отец сумел спастись – и не только не погиб семнадцать лет назад, но до сих пор находится в добром здравии, и, – тут уж даже обвинение во лжи поблекло, заслонённое другим чувством, радости – как он обрадуется, когда узнает! – и сейчас в Мадриде так же, как и я сам – на Оливковой улице, в доме сеньора Рикардо Линареса, и если у меня получится уговорить его... – Замолчите! Не смейте оскорблять память этого человека вашей ложью. Гнусно клеветать на того, кто уже не может себя защитить. А ваш отец... да, ваш отец, верно, презренный плебей, раз не заставил вас прикусить язык, когда вы впервые солгали! Такого оскорбления уже нельзя было вынести. Забыв, где он находится, Матиас одним прыжком оказался верхом на своём противнике и от души приложил его в висок. Со стороны Гаэтана намного лучше было бы запросить перемирия сразу, тогда всё тем бы и кончилось, но уступать так просто он не собирался и замахнулся сам. Конечно, оба были вооружены, но какое значение может иметь для мальчишек шпага, когда гораздо быстрее и проще набить физиономию кулаками? Появившегося как из ниоткуда старика в камзоле старого покроя не заметил ни тот, ни другой, пока тяжёлая дубовая трость безо всякого предупреждения не обрушилась на спину младшего из забияк, а жилистая рука не оттащила за воротник старшего, и через минуту железный набалдашник вновь опустился на спину Матиаса – удивительная сила и ещё более удивительная ярость для возраста, в котором грешно уже думать о мирском. Гаэтан пытался помешать, требовал не приближаться к его визитёрам в его доме, но получил такую затрещину, что не удержался даже на ногах. Тем не менее, это минутное промедление позволило Матиасу подкатиться к двери и метнуться по лестнице, оставляя за собой неоконченное разбирательство. А тут ещё и собственный отец вместо того, чтоб встать на его сторону, не только не встал, но ещё и напустился на него, что он вёл себя как неучтивый деревенщина, что защищать честь семьи кулаками – значит подвергнуть её ещё большему позору, что не дослушал даже его до конца, а когда дон Диего, хоть с годами и намного реже, но всё же переходил в исступление, то остановить его можно было только с риском получить увечье.

***

– Скажи, Матеито, – сейчас длинный рукав Аделаиды стекал у него вдоль по спине, прикрывая своего любимца, – не было ли у того старика крючковатого носа с шишкой и ордена Калатравы на плече?..

***

* - до середины XVIII века, когда появился хронометр Харрисона, широту определяли по Полярной звезде, а долготу – по положению спутников Юпитера ** - Родриго де Нарваэс – герой рыцарских романов, победитель мавров, Мониподьо – знаменитый атаман из Севильи *** - испанский бродяга и плут, часто нанимавшийся в слуги таким же неимущим идальго **** - колонна в виде женской фигуры