Час волка

      — Не спится?       Лив до того была погружена в чертоги собственного разума, что не заметила, как слева вспыхнуло алым, будто Сколль вытолкнул солнце — искрящуюся Соль — из ночных туч преждевременно. Лив подслеповато заморгала, и Локи, довольный произведённым эффектом, растянул и так тонкие губы в шёлковую ниточку; дыхание его веяло горько-сладким мёдом, который подпитывал блеск охристых глаз. Охра, густо обведённая сурьмой, пылала ярко — до болезненного прищура. С трудом Лив прервала зрительный контакт, уткнувшись в чересчур длинный — для мужчины — разрез на рубахе; созвездие веснушек покрывало млечную кожу, осыпалось вниз, где виднелись узоры редких рыжих волос.       — Красивый? — ухватив блуждание её взгляда, Локи самодовольно выпрямился — возвысился над Лив — и кинул в неё, обнажив до красна, её же собственное бесстыдство. Лив дёрнула бровью — единственный мускул, что она не сдержала на хрипловатый вопрос. Пожала плечами:       — Бессовестный. — Машинально поправила шнурки на длинных берцах, избегая охры в кольце сурьмы. — Ушёл, значит, мёд собирать, аки пчёлка. Мне не предложил, оставил замерзать в зале. Спать невозможно.       «А на улице теплее, значит?» — говорили его удивлённые глаза, скользящие от развевающихся локонов Лив к фиалкам, что мелко дрожали под сенью одинокого дерева. Их взгляды схлестнулись встречными волнами — вновь, — скорее, оценивающе, чем заинтересовано; Лив «ощупывала» самое, по её псевдо-профессиональному мнению, ценное: ритон, питьевой рог с золотыми накладками вокруг устья; явно золотые же широкие створчатые браслеты; и сакс, судя по качеству ножен, — и вкусам Локи в целом — отличной, если не совершенной работы. Лив сокрушённо вздохнула, несколько странно зачерпнула загрубевшей ладонью прохладный воздух.       — Как же это обидно, — начала Лив, похлопав по бокам чёрной рубашки, привычным жестом прошерстив карман на поиск непривычно отсутствующей пачки сигарет, — быть в сантиметре от добычи и осознавать, что, увы, за галлюцинации никто не платит. Даже за такие правдоподобные.       Затянув тишину, — или как можно больше воздуха — Локи слишком эстетично расхохотался (что снаружи, что внутри — совершенен) и хлопнул Лив по спине, выбив дух и частично сомнения о нереальности происходящего.       — Золотко, твой недуг — божественный дар! Вдруг ты вёльва-провидица? Ну-ка скажи, сильно Сагр разозлится, если я стащу ещё дурмана? Специально для тебя. — Ритон вычурно «станцевал» в длинных и тонких пальцах Локи, поиграл красотой рога и драгоценного металла прежде, чем соизволил лечь в загрубевшие ладони чёрного археолога.       Нос заполонил запах специй, а края накладок покрылись шипящей пеной — не то чтобы Лив хорошо разбиралась в алкоголе, но то был явно не мёд. Не удивившись самонаполняющемуся кубку, она прильнула к драгоценным краям, вбирая мягкую пену и горькие фрукты. Слишком терпко для неё, но вкус великолепный — это точно. Пиво? Крепкий эль, скорее; крепкий до звона в ушах и огня в грудной клетке.       — Мой недуг — болезнь, Шрамоустый, — уколола Лив и слизнула с ритона сливочное облако, дабы унять опалённое нёбо. Веснушчатая щека дёрнулась, как от нервного тика, но Локи на то и был Локи, что об эпизодах унижения предпочитал умалчивать. Безжалостно рассматривая искривлённую шёлковую нить, расходящуюся белыми, видимыми лишь в свете луны шрамами, Лив продолжила: — Я и без сейда скажу, что повыщипывает Сагр твою чу́дную бородку.       Локи хмыкнул, показывая тем, что уж он — «Великий и Ужасный» — так просто не дастся. Лив с неохотой вложила ритон в протянутые тонкие пальцы, в первый раз за долгое время обратив внимание на увесистое кольцо; делая вид, что занята изучением «подарка», краем глаза она проследила, как, покрутив рог, Локи сделал глоток с того места, где ещё виднелся пенный след от её губ; более того, прежде чем шрамированные уста увлажнились элем, всего на мгновение опередил их проворный язык, что слизнул сливочный «поцелуй». Специально иль нет, но Локи добился её неконтролируемой реакции: Лив вздрогнула, будто от озноба, обхватила себя руками и растёрла плечи — как делала при приступах. Но, к сожалению, приступ не пропал, не собрался клубком голосов в чертогах разума, а смотрел на неё с левого бока пронизывающей охрой. Да, Лив питала слабость к мужчинам, но к реальным. Что за оказия, ловить ощутимый трепет от собственных больных фантазий?       — Жуть до чего кислая, — прокомментировал Локи её скрюченную позу, затем, одумавшись и хлёстко пробежав глазами по чужеземной одежде, указал на грудь Лив: — И как это расстёгивается?       — Прошу прощения? — Потребовалось время, чтобы понять, этот варвар интересовался пуговицами на её рубашке: «Ты глумишься? ты пьян? или ты дурак?» — хотелось в отместку огрызнуться Лив (она также была чуть-чуть навеселе), но невинно-заинтересованная моська напротив остудила пыл: — Пуговицы, что ли? Ну…       Насколько она помнила, у северян пуговиц не водилось — фибулы и, кажется, тесьма; и Лив ничего не придумала лучше, как молча расстегнуть верхнюю, чтобы удовлетворить любопытство Локи, который явно валял дурака, — как оказалось.       — Что ж, мы квиты, — произнёс он слово, чуждое его наречию, и тем самым расставил все точки над «i».       Лицо Лив вспыхнуло — попалась! Расстояние между пуговицами было большое, даже верхняя открывала внушительный разрез; на её груди, от шеи и вниз по ключице, тянулось крапчатое родимое пятно, бледное, не особо заметное при беглом взгляде. Чем-то напоминало оно Млечный Путь на чистом ночном небе. И всё-таки Лив не любила это пятно: ещё одно напоминание, что запятнана она с детства; осквернена ментально.       — Красиво, — не унимался Локи, протягивая зрительную нить от одной родинки к другой; как и она минутами ранее собрала все его видимые веснушки в созвездие. — Зря прячешь.       — Дурак таки, — процедила Лив сквозь зубы и отвернулась всем телом. Лицом — к бескрайнему, вымоченному в лунном свете полю; спиной, подрагивающей от холодного ветра, — к Локи, который чем-то брякал и шуршал в одиночестве. Не желая выказывать слабость и обиду, Лив демонстративно закинула ногу на ногу и подперла подбородок рукой; кожу ожгло кольцо, которое упорно не хотело впитывать её тепло. На плечи опустилась усталость — и тяжесть, отороченная мягким мехом. Локи коротко приобнял Лив со спины, покрывая своими запахами и туникообразной курткой без рукавов. Неожиданный поступок ударил по спокойствию, и Лив взлетела со скамьи пугливой куропаткой — сходство дали полы великоватой одежды, распахнувшиеся тёмно-серыми крыльями. Не привыкла она к заботе — особенно со стороны психоза.       — Боишься?       И не было понятно, что (или кто) имелось в виду. Подбородок Лив держала чуть выше, стараясь возвыситься духом, хоть и голову её покрывала тень Локи — воздушная вуаль. Это кровь ётуна делала его выше? Или она, человек, иссохла от божественного дара, которого никогда не просила?       — Нет, — соврала Лив. — Не боюсь.       Он не поверил: дёрнулся уголок рта, резко выделяя глубокую ямочку у щеки; глаза с тёплым прищуром, по ледяному неподвижные, обшаривали закутки её сознания, отыскивая что-то, — слабость? Прореху в баррикаде из всевозможного убеждения-мусора, в которой удобно провернуть кончик сакса? Локи не интересовало её тело, но то, что внутри, то, что не ухватить так просто длинными пальцами, — он перебирал бессовестно, без разрешения. Без жалости. А забота была всего лишь ключом к её изнанке — и этот ключ Лив, устав от бесконечной борьбы, изредка, но отдавала во власть своим демонам. Пусть потешатся.       С опаской вложила она свою прохладную и влажную ладонь в протянутые пальцы; на мгновение резануло стыдливым, что прильнут сейчас тонкие губы, а опередит их влажный кончик языка, дабы испробовать её вкус… Но морок сменился на закатные волны — ветер гнал их по рубашке Локи; плавные и играющие светом, были сшиты они из шёлка. На вытянутой руке Локи вёл Лив обратно, мимо дерева и дрогнущих под ним фиалок, мимо медового зала, где Сагр любезно оставил несогревающее одеяло. Берцы зашаркали, сопротивляясь стремительному движению; за алым блеснуло кольцо, удерживающее тугую косичку — Локи обернулся:       — Чего это ты? Мы тут народ приличный — на улице не спим, если не в пути и не пьяны. — На веснушчатую щёку легла длинная ямочка. — Давай ко мне. Помещение небольшое, от дыхания нагревается. От двоих так вовсе жар-пар будет.       Тон его голоса не пещрил блудом, хотя и могла Лив перевести и в подобном ключе — ведь это её психоз, отражение её нрава. О Сагре она уж позабыла, будто и не было его; не было ни Хугина, ни Мунина. Только вот, Лив молилась, не повыскакивали бы Гери и Фреки — терпеть не могла она волков. С волков всё и началось...       Злой шуткой мазнуло по краю глаза чем-то белым, захрустели неподалёку камешки, покатились они по стылой земле, возвещая о чьём-то присутствии. Первая мысль была соткана из образа Сагра, но тот бы не скрывался и напрямую высказал, что думает о двоих полуночниках, которые к тому же были овеяны запахами его дорогостоящих напитков. Но знала, знала Лив, что же рыскало по шаткой кромке разума — и, как в детстве, подчиняясь спасительным рефлексам, скакнула вперёд и вцепилась в первое, на что наткнулась. Это были и шторы, и шершавые стены, горячий чайник и скатерть стола — если преград не было, Лив их рано или поздно находила; или же они сами возникали на её пути, в виде ласковых рук или неласковых, залепляющих затрещину.       — Оу, — завибрировала широкая грудь под ладонями Лив. — Не терпится, золотко? Ещё чуть-чуть, и мы будем под крышей… одни.       Закрыв глаза, Лив прижималась лбом к спине, обтянутой предзакатным шёлком; вся она обратилась в клубок чувств — исключая предательское зрение. Тело Локи было жилистым и крепким: Лив казалось, что налетела она на стену, так как та не шелохнулась, а лёгкой себя Лив не считала — жизнь натренировала. Пахло от него чудно́: и естественно, и неестественно, будто намешали злаков, сухой травы да орех — и подожгли. Но жёг не огонь, а солнце; жгло оно медленно, высасывая… Зыбкий воздух, переливающийся на свету. Кажется, Локи не шутил про «не терпится» и, обхватив запястье Лив, прикусил пальчик, и так измученный тяжестью кольца; рисунок на ладони защекотала мягкая бородка, и Лив приложила немало усилий, чтобы не выдернуть нежную плоть из клыков хищника. Когда же её палец, снедаемый жаркой влагой, почти полностью погрузился в его рот, тот же озноб отрезвил быстрее ветра, вытягивая сдавленное:       — Локи, не надо…       — Как скажешь, золото моё.       Обида не прозвучала в его голосе. Лив не интересовала его; она — специя к подогретому вину.       — Здесь водятся волки? — перевела она тему и немедленно получила смех, от которого кровь застыла в жилах.       — Волки? — Глаза Локи вспыхнули огоньками; распознать их значение не составляло труда — он нащупал прореху и остриём языка ковырял да ковырял до забродившей крови. — Варги! Милейшие создания. Глаза-впадины, зубами щёлк — и нет ни руки, ни ноги. Так и норовят отхватить кусочек пожирнее, ну просто спят и видят, как точат клыки о белые твои кости, м? Чудовища! Прав я, маленькая воровка? — С дерзким нажимом Локи приподнял подбородок Лив, впился твёрдыми ногтями в кожу, в дёсна; хотя не заметно было ранее, чтобы пальцы его украшали по-женски длинные когти. — Давай-ка немного припугнём их? Лишим свободы, пронзим пасть мечом, чтобы не забыли они поступков, которых никогда не совершали. Я же говорю — чудовища.       — Чудовища… — эхом повторила Лив, стоя на краю глаз-впадин; вот нога потеряла опору, заскользила влажная охра, и первобытная тьма, уютная и желанная, потянула в свои объятия. Но не успела Лив потянуться в ответ, как её мягко оттолкнули, возвращая под звёздный купол и беззвучный смех, что невидимой волной массировал её остановившееся сердце. Моментом она успела и вспыхнуть краской, и разозлиться, и прийти в себя; а Локи, хитрый лис, поглаживал бородку да тянул губы в игривом оскале. Что же это должно было произойти, дабы Лив сама взяла инициативу, заключив ранее резкое «Локи, не надо»?       — Спасибо, — буркнула она и отвела взгляд от тонкой нити, подпирающей глубокие ямочки на щеках. — Я бываю легкомысленной. Если буду флиртовать, не обращай внимания. Мужчины для меня — развлечение на одну ночь.       — Ай, — наигранно воскликнул Локи, хватаясь за сердце; он даже не пытался притвориться, что иголка, воткнутая в его самолюбие, хоть сколько возымела эффект. — Лучшая защита — это нападение? Так говорят?       — Я плохой человек.       — Я тоже, золото. Вот только я ещё хуже: я не человек.       Лив фыркнула, но позволила вновь взять себя за руку. Наконец они подошли к небольшому домику, который, на удивление, не примыкал, как пристройка, к чему-то большему, а одиноко стоял во владениях тана поодаль, будто спрятанный от любопытных глаз. Всё тут было так же, как при её «пробуждении» (приступе?). Разве что не отравляли воздух зелёные пары с котелка, что сейчас отсутствовал. Лив даже спрашивать не хотела, что это была за бурда.       — Не спрашивай, — перехватил её взгляд Локи. Огонь не струился ввысь; досыта полакомившись сладким деревом, он укрылся среди углей, напоминая о себе вялым подмигиванием. Комнату наполняло его тёплым дыханием, и Лив с облегчением расправила плечи, подставляя ключицы к знойным прикосновениям. Локи вновь подал голос: — О Сурт… рог забыл. Побегу-ка я, а то, знаешь, ворья здесь пернатого много. Давай-ка в люльку, малютка. А я калачиком на полу посплю.       Из-за холодного дыхания ночи шикнул недовольный огонёк в углях да затих, как и Лив, опустившаяся на небольшую кровать из жердей. Хрустнули под её весом еловые ветки; пахло сеном и овчиной. Какая роскошь! А ей, гостье, всего-то лавку выделили, плюс шкуру, которой либо плечи, либо ноги прикрыть. Конечно, Лив доводилось спать и в более суровых условиях, и чуть не в землю зарываться, дабы белые археологи не схватили за хвост. Психоз был жесток к ней (она была жестока к себе), но неужели, хотя бы иногда, не закрадывалось в её мысли желание о покое и уюте?       Сколько прошло времени? Часов на ней не было, а по здешним светилам да растянутым ими вязким теням Лив высчитывать не умела. Пока она расправилась с проклятой шнуровкой на обуви, костерок, опередив её, заснул — окончательно растворился в воздухе тёплой горьковатой дымкой. Углы одной-единственной комнаты обросли слоем темноты, отчего-то подвижной и словно порыкивающей в пренебрежении. А когда это психоз был к Лив доброжелателен? «Многого хочешь, золотко», — кольнула она себя голосом Локи. Чересчур резкий поворот головы, до размазанных красно-чёрных клякс, до хруста косточек; никогда ещё так сильно не хотелось ей увидеть галлюцинацию, сотканную из гнилых тканей мозга, вновь. Красивый — запоздало согласилась Лив. Но, увы, зацепилась взглядом лишь за череп оленя — мёртвое несчастное животное. Прямо как она.       Тяжёлый затылок коснулся не менее тяжёлой твёрдой шкуры; пахло лесом — хвоей, зверями, хладной землёй и её отвратительными обитателями — червями. Этот дух Лив был знаком хорошо: она вышла из земли и возвращалась в землю почти каждую ночь, когда бредила. Бабка как-то сказала, что она отвратительный подменыш; после этого открытия Лив часто попадало крапивой или тлеющим углём. И в непонимании, зачем её стегали и жгли, маленькая она убегала чуть дальше опушки леса и зарывалась в сухие или влажные — в зависимости от погоды — листья и ветки так, чтобы никто не нашёл. Никто, кроме психоза. Он насмешливо топтался по её колючему, пропахшему тлением кокону и вынюхивал, порыкивал и в шутку скрёбся, разбрасывал палые тельца растений — ты следующая.       В земляной могиле всегда было холодно, но страх, подпитывавший сердце горячим топливом, удерживал, утягивал, втаптывал Лив глубже — холодно, но спокойно; почти не больно. Лишь немного одиноко.       Лив придержала дыхание в лёгких, когда слева, справа — нет, сверху! — послышалось чужое. Было оно почти осязаемым, таким, что стоило приоткрыть губы, тлетворно-сладкая смесь тут же вольётся внутрь, прожигая трепещущие в агонии стенки горла. Оскаленная морда фыркнула, сдувая, как в сказке, то нестабильное, из чего был слеплен её защитный кокон. По лицу заскакали потревоженные букашки, посыпалась звонкая щепка, оглашая намерение зверя добраться, наконец, до главного — финального блюда.       Пусть. Ну и пусть будет волк; или варг — как поправил её Локи. Всё что угодно. Устала. Она так устала.       Мягкое и что-то очень мокрое проскользило по губам, разлепляя их и вливая сладкую слюну, отдающую терпким мёдом. «Фу!» — отреагировала Лив, резко вскочив и так же резко плюхнувшись обратно, когда лицом отпружинила от мягкой, пахнущей орехами шерсти. Сверху на неё смотрела морда волка, и была бы она страшна, если бы не охристые глаза, что посвёркивали плохо скрываемым озорством. Жерди жалобно хрустнули, из последних сил удерживая тушу с рассекающим воздух хвостом. Лив вытянула руки в последний момент, как Лизавета, тщетно защищающаяся от топора Раскольникова. Весь воздух, который копила она для протеста, выбили из неё непродолжительным хриплым стоном. Мир затих, снедаемый хвостом-дубинкой, добивающим тихо всхлипывающую кровать на одного.       — Давай-ка в лю-юльку. А я калачиком на полу-у… — передразнила Лив и закряхтела в попытках вытащить уже покалывающую ногу из-под мягкого живота, вибрировавшего от гортанного медового смеха. — Мы не так договаривались, Локи. Пьянчуга ты редкостный.       Волк повёл громадными ушами да растянул пасть, по-видимому гордясь своими редкостными качествами. Постепенно хрюкающий смех перетёк в утробную дрожь, заглушив шум ночной природы и стрекочущие лезвийными крыльями мысли Лив. Мягко. Тепло. Сладко всхрапнув, зверь чуть перевалился набок, отчего тёмно-бурая морда макнулась влажным носом в прохладную тьму, что успела обступить их крошечную юдоль на двоих. Станется, и он сам сползёт на пол, думала Лив. Лёгкие её окутались нагретым дыханием фруктов и орехов; и она сама не заметила, когда сковала руками и ногами мерно вздымающиеся бока. Теперь не упадёт.       Иногда можно дать своему психозу поблажку. Особенно таким красивым и потешным, как Локи. Впервые в жизни Лив желала остаться в своих фантазиях подольше. Может, навсегда.