сердце поганое моё ...

Москва, май, 1923 год — наша жизнь — простыня да кровать! наша жизнь- поцелуй да в омут! Пой же, пой в роковом размахе, Этих рук роковая беда, Только знаешь, пошли их на хер... Не умру я, мой друг, никогда! — стихотворение закончилось, все заопладировали и засвистели. Есенин низко поклонился и отпил вино прямо из горла бутылки. Дункан усмехнулась и закурила. А сам поэт прибывал в прекрасном расположении духа, и был готов читать ещё, ещё и ещё! Ганин и Приблудный, что стояли в стороне, с жалостью смотрели на лучшего друга, и были что странно не пьяные, помяните мое слово. Их лучший друг спивался у них на глазах, резал себе вены и постоянно писал стихи о своей скорой смерти. Это уже не тот 23-летний парень, что при любом свисте устраивал такие веселья по всем улицам Москвы! Это был 27-летний важный мужчина, отец — одиночка и пьяница. Вскоре, Есенин начал и разборки. Без них не обходилось ни одно распитие алкогольных напитков. Ни одно. Когда поэт снова хотел налететь с кулаками на Мариенгофа, то Ганин и Приблудный схватили его, и вытянули на улицу. — пустите меня!..- кричал Сергей на всю улицу, размахивая руками. Из бара вслед за ними вылетели: Вася, Катька и Бениславская. — Серёженька, миленький, поехали домой.- Галя упала на колени возле поэта, и зацеловала его лицо. — нееет, я… Катька, вызови мне такси.- Есенин обнял сестру, и поцеловал ее в щеку. Катерина сказала, что ему надо выспаться, прежде чем ехать куда-то. А то Есенин уже собрался ехать в ЗАГС, подавать заявление на развод с Дункан. — да я не к ней еду..к Машке я поеду! — закричал он на весь переулок. Вася подхватил друга, и усадив его на лавочку спросил: — Серёг, какая ещё Машка? Лёх, он головой не ударялся? — Ганин отрицательно покачал головой. — моя Машка..моя! Катюх, ты же знаешь её..позвони ей…- Есенин лежал на лавочке, умоляя сестру позвать сюда Абрамову. Катерина ели сдерживала слезы: она до сих пор не верила, что это — ее весёлый, любящий и энергичный брат. Ту подключился и Ганин: — Катьк, надо Машку сюда, помрёт он без нее. — да что за Маша?! — непонимающе воскликнули Бениславская и Наседкин. Приблудный объяснил кто она, как они с Есениным завели роман, как расстались и как поэт все эти года не мог жить без нее. Лицо Бениславской потускнело, и сама она будто погасла.три года назад Есенин пришел жить к ней в дом, и с того дня она любит его, ждёт пока он заметит ее, пока полюбит ее. Катерина явилась через минуты две, с облегченным выражением лица. Ганин тут же налетел на нее: — ну что, она придет?! Катерина улыбнулась, и кивнула. Есенин, увидев ответ сестры, заулыбался во все 32, и подозвал к себе Галю. — Галь, сейчас она придет…я ее уже четыре года не видел..жить не могу без нее, во-об-ще! — объяснял Есенин, вытирая кровь рукавом пальто. Бениславская резко встала, да так, что Сергей чуть не упал. Она отошла в угол, забрав с собой Катерину. Есенин все же сидел на асфальте, попивая бутылку вина и попутно пытаясь остановить кровь. И тут он видит знакомую миниатюрную фигуру: темные волосы собранные в хвост развивались на ветру, а юбка едва ли поднималась от ветра. Это была его Машка. — Маша! Как я рад, — Ганин крепко обнял подругу. Абрамова перевязала волосы в хвост, и прикусила губу. Увидев вновь избитого Есенина, на нее нахлынули воспоминания, как он пришел к ней домой и остался там же ночевать. Поэт сидел на земле, прислонившись головой к каменной стене, и что-то напевал. Из бара вылетел Мариенгоф, а за ним Блюмкин. Толя, увидев Есенина, кинулся снова бить его, но Маша тут же подлетела к нему. — Мария Па́лна, Есенин опять устроил драку! — нажаловался Мариенгоф. — Толя, ты что такое учудил, что Сергей Александрович не может ходить? — да..я..Яш, скажи им! — запирался Мариенгоф, но Блюмкин ясно дал понять, что он за Есенина. Яков сел на корточки около Сергея, и что-то спрашивал у него. — я спрашиваю Мариенгоф: что ты сделал с Есениным? — Мария схватила Толю за ухо, и потащила к скамье. Толкнув его рядом с Блюмкиным, она спросила: — вы что опять мне тут разбои устраиваете? Мне и без вас приходит по пятнадцать телеграмм в день о том, что в кабаках и на улицах драки. Я художница, а не милиционер. Мариенгоф, я сколько раз говорила: если не умеешь пить, не пей! — Марь Па́лна, Есенин сам виноват! — ты чё там вякаешь, мошенник! — закричал Есенин на весь переулок. — сам виноват! Не надо в мой бар приходить пьяным в ноль! — рявкнул Мариенгоф, и сложил руки на груди. — мне плевать что у вас произошло. Но я повторяю последний раз, Мариенгоф: еще раз, и ты сядешь на пятнадцать суток. Я тебе это гарантирую. Пошел вон, — Абрамова выгнала и Блюмкина и Мариенгофа с переулка, и села возле Есенина на колени. Рукой она убрала непослушные кудрявые пряди с лица Сергея. — Серёж, ты как? — тихо спросила она, и взяла его за руку. Есенин поднял на нее глаза, и вдруг Абрамовой захотелось плакать: лазурные глаза поэта были наполнены слезами, сколько же в них было боли..Копна золотых волос, постепенно, прядями, становилась серой. — Машка..ты здесь..- Есенин нащупал рукой ее колено, и провел по нему рукой. Остальные стояли в темени, затихнув и даже не шевелясь. Глаза Бениславской были на мокром месте. — ты зачем опять подрался? — прошептала Мария, вытирая кровь с его губы своей ладонью. — да там..представляешь..Толя опять нарвался! А сколько…сколько я стихов написал! ты читала мои сборники? — с надеждой спросил Есенин. — ты сам мне их прочтёшь, пойдем домой? — спросила Абрамова, вставая со скамьи. Есенин встал, и надел на голову цилиндр. — сними ты эту дурацкую шляпу, ты в ней как клоун! — посмеялась Маша, и Есенин послушно снял с себя цилиндр. — Мария, мы проводим вас, ты не против? — спросил Вася, подойдя за спину к Абрамовой. — да, конечно) Компания друзей пешком направилась к квартире Виктории Абрамовой. Есенин шел под руку с Машей, и пел песнь свою. Ганин с Приблудным, уже нашедшие где-то вино, отмечали воссоединение их любимой пары, а Катька, Галя и Вася шли позади всех, обсуждая что будеть с Есениным дальше, раз он снова с Абрамовой. — Маш..ты..ты не бросишь меня..снова? — спросил Есенин, заходя в квартиру вслед за Ганиным. На Есенина было очень жалко смотреть. Он сломлен. Он пьян, да ещё и с разбитым сердцем. В голову ничего не приходит, и он не пишет стихи. — об этом мы поговорим потом, Есенин, — заявила Абрамова, и попросила Катю закрыть дверь на ключ. Все остались у Марии, ибо переживали за Сергея. — ребята, посидите на кухне, попейте чай, если хотите, в холодильнике есть вино и виски, — крикнула напоследок Абрамова, и ушла заниматься Есениным. Она готова была поклясться, что Ганин и Приблудный уже во всю глотают залпом настойку. Усмехнувшись своим же мыслям, она повела Есенина в ванную. Маша сняла с него, пиджак, жилет и принялась за рубашку. Пуговица за пуговицей. Рельефное тело поэта сводило Абрамову с ума по сей день. Она кинула его вещи на тумбу, и включила холодную воду. — наклоняйся, — как-то холодно сказала Мария, и достала с полки шампунь. Есенин наклонил голову, и тут же отпрыгнул от ванной. — чего холодная то такая?..- блондин прищурил глаза, оглядел комнату. — зато отрезвеешь быстро, давай давай, в темпе вальса! — Есенин неохотно наклонился, и подставил голову под струю воды. С горем пополам Абрамова помыла голову поэта, и вытерла ее. Пока она вытирала волосы, Есенин напевал песни, тем самым вызывая смех у Маши. Есенин и вправду быстро отрезвел, и стоял ровно, прямо как солдат! Золотые кудряшки спадали прямо на глаза поэта, и он нервно убирал их с лица. Абрамова достала с полки перекись и вату. Усадив Есенина на стул, и забравшись на его колени она принялась обрабатывать разбитые губу и нос. — ничего не напоминает? — спросил Сергей, любуясь, как сосредоточенно Абрамова работает над ним. — как ты припёрся ко мне ночью пьяный и избитый Пастернаком? — вспомнила Мария, и засмеялась поэту в плечо. — даа..тебе тогда было всего семнадцать, а сейчас уже двадцать третий год пошел. — Есенин зашипел, когда ватка легла на разбитую губу. — терпи, поэт серебряного века, — Есенин зажмурился, и почти стерпел бы боль, если бы не Вася, ввалившийся в ванную. — тебе чего, Вась? — недовольно спросил Сергей, спуская ладонь с плеча, на талию Маши. — да там..Бениславская в обморок упала, — с отдышкой сообщил Вася. Есенин закатил глаза, и спустил Машу с своих колен. — вызовите скорую, отправьте ее в больницу, — Есенин нашел в пальто папиросы и спросил у Абрамовой, можно ли курить дома. Вася кивнул и рванул в гостиную, закрыв дверь. Есенин сидел на стуле и курил, пока вновь сидящая на его коленях Маша, обрабатывала ему раны, периодичеки затягиваясь папиросой с рук поэта. — дар поэта — ласкать и карябать, роковая на нем печать, розу белую с черною жабой, я хотел на земле повенчать.. — шептала Абрамова, наливая всем чай. Катька и Вася о чем то смеялись, а Ганин и Приблудный уже пили четвертую бутылку вина, а Есенин работал в комнате над стихом «Пускай ты выпита другим…». — Катька, что с ним произошло? — спросила Абрамова, отведя Есенину в угол. — да я то откуда ж знаю? Приехал со своей Европы вот такой. Не ест, не спит, не разговаривает, уж боюсь, не случилось ль там чего с ним. — беспокойно Катерина заглянула в комнату, где сидел ее старший брат. — это все пьянки. Я ему говорила что его ночные походы по притонам к хорошему не приведут, — заметила Абрамова, отпивая чай из кружки. — да вот я тоже, Маш. Не слушает и все! Недавно вот, в деревню в нашу ездил: такой довольный приехал! А как эта его Дункан появилась: тут же в запои уходит! — он про меня только сегодня вспомнил? Потому что идти не к кому было?.. — спросила Маша, кусая нижнюю губу. — ты что?! Он все эти четыре года про тебя только и говорил! Вот не закрывается рот и все. Как жену найдет, все плакаться мне начинал: «Катьк, скучаю я по ней», «Жить без нее не могу», « Умру я без своей Машки.». А я все ему: вернётся твоя Маша, вернётся. — Катя мягко улыбнулась, и положила руку на плечо Марии. — он никогда так не любил, как любит тебя. Я знакома со всеми его бывшими, он ни к кому так трепетно не относился. Держи его, как коня за узду. Мой братец хоть и не из простых, но с ним ты будешь счастлива, — Катя поцеловала Машу в щёку, и ушла в кухню к своему мужу. Маша ещё минуты с две стояла и крутила в голове слова Есениной: «С ним ты будешь счастлива.» Абрамова тихо зашла в комнату, где сидел Есенин. Парень что-то писал, писал долго и быстро. Прилив вдохновения был у поэта. — что-то уже написал? — Абрамова запрыгнула на подоконник, и посмотрела на сосредоточенное лицо Сергея. Она могла часами наблюдать за тем, как он работает, за тем, как меняется его эмоция, когда в голову приходит новая строчка. Через минуты три он закончил и перечитал все, после начал читать и для Маши: — Пускай ты выпита другим, Но мне осталось, мне осталось Твоих волос стеклянный дым И глаз осенняя усталость. О, возврат осени! Он мне Дороже юности и лета. Ты стала нравится вдвойне Воображению поэта. Я сердцем никогда не лгу, И потому на голос чванства Бестрепетно сказать могу, Что я прощаюсь с хулиганством. Пора расстаться с озорной И непокорною отвагой. Уж сердце набилось иной, Кровь отрезвляющею брагой. И мне в окошко постучал Сентябрь багряной веткой ивы, Чтоб я сегодня был и встречал Его приход неприхотливый. Теперь со многим я мирюсь Без принужденья, без утраты. Иною кажется мне Русь, Иными — кладбища и хаты. Прозрачно я смотрю вокруг И вижу, там ли, здесь ли, где-то ль, Что ты одна, сестра и друг, Могла быть спутницей поэта. Что я одной тебе бы мог, Воспитываясь в постоянстве, Пропеть о сумерках дорог И уходящем хулиганстве… — закончил Есенин, и отложил лист на стол. — Ну как? — безупречно, Есенин, — Маша спрыгнула с подоконника, и вплотную подошла к поэту. — кому ты посвятил этот стих? — а вы подумайте, Мария Па́лна, — поэт улыбнулся и притянул к себе Машу за талию. Горячее дыхание Есенина обжигало шею юной художницы. Абрамовой хотелось почувствовать касания парня на себе. Есенин мягко прильнул к губам девушки, попутно сжимая ягодицы. Мария едва хватала воздух ртом, между поцелуями. Руки Сергея гуляли по миниатюрному телу художницы, заставляя ту постанывать ему в губы. Совсем скоро они переместились на кровать. Есенин кинул девушку на матрац, и сам навис сверху. Блондин стал целовать шею художницы, покрывать поцелуями ее ключицы, плечи, губы. Поэт продолжал ласкать разгорячённое тело девушки, медленно и не спеша раздевая ее. Вслед за блузкой полетела юбка, а после и туфли. Гости, естественно уже ушли, решив что молодых надо оставить наедине. — Серёж..остановись..— сквозь стоны проговорила Маша, оттягивая парня за кудри от своей шеи. Но Есенин не слышал. Страсть и желание затуманили голову блондина. Он продолжал ласкать разгоряченное тело малышки, возбуждают с каждой секундой ещё больше. Как говорится: «Наша жизнь - простыня да кровать, Наша жизнь - поцелуй да в омут..»