Ждать больше нечего

Так необычно было видеть тем утром солнечные лучи какого-то неправильного розового цвета на двери ванной и по правую сторону коридора. Вообще, так всегда бывает: от чего-то собственный дом кажется чужим по раннему пробуждению. И даже если детский ум, конечно же, еще не способен был понять, что такая оптическая игра происходит от отличия положения солнца осенью на рассвете от обыкновенного полуденного света, когда практически все комнаты освещены мягкими лучами, что-то заставило мальчика запомнить эту картинку навсегда. Возможно, чтобы позже осознать, почему каждое пробуждение в сентябре заставляет его чувствовать себя будто вовсе и не у себя дома. И все то из-за розоватых упрямых и четких лучей, направленных на те места, которые не увидишь освещенными в другое время года и суток. Они, смешиваясь с абсолютной тишиной комнат и пением птиц, создавали по-особому блаженную обстановку в доме. Тревожное умиротворение. Как-будто мальчик еще не проснулся и мирно спит в кровати, а его юные мысли блуждают по коридорам, и все это сон. И школа не ждала, и второклассник Эмиль, разбуженный поцелуем в лоб и сладким голосом мамы, уже завтракал за кухонным столом в необычно уютной маленькой кухоньке, размазывая клубничное варенье и масло по поверхности чуть подостывшей манки в глубокой тарелке. По правый бок от мальчика стояла его мама, слегка полноватая и низкая женщина. Не по обыкновению без своих очков, в халате, с собранными большой заколкой светлыми волосами, нежно глядя на сына, Оксана стояла, облокотившись на керамическую столешницу. Она вытащила из вазы дожидающиеся на подоконнике цветы и, взяв в руки ножницы, принялась отрезать кончики сочных стеблей у белых роз, которые Эмиль должен будет торжественно подарить учительнице. Мальчик не знал, зачем делать это с, казалось бы, уже "готовыми к употреблению" цветами. Купил, подарил – зачем резать? Оксана завернула розы в приятную на ощупь кремовую бумажку и, бросив недолгий, будто бы понимающий все взгляд на сына, ушла с букетом в коридор. Эмиль все еще сидел на своем месте. Он поднял глаза из тарелки: то была чрезвычайно крохотная, но от того и такая притягательная кухня, где практически все, от стен до полок, было в теплом рыжеватом дереве. Три из четырех стен обрамляли столешницы и шкафчики поверх них, из такого же дерева, блестящего от лака. Кружевные занавески на двух квадратных пластиковых окнах, одно из которых немного заслонял телевизор, легко колыхались от теплых струек воздуха, просачивавшихся сквозь решетки на окнах. Куча всяческого барахла для готовки, всевозможные специи, висящие на веревках сушеные листья, перец и какие-то пряности в банках – все благоухало, и так по-домашнему: пряности и древесина. Из коридора послышался хлопок дверью. – Ксюш, поторопи его, – отец показался в дверном проеме и обратился к сыну твердым тоном: – Ты готов? Времени было еще предостаточно, чтобы успеть доскрести кашу по углам тарелки, если бы у тарелки были углы. Пухленькие кухонные часы над дверью показывали только пару минут девятого. Эмиль обернулся и молча уставился на папу. Тот лишь вздохнул. – Вы ж еще успеваете к линейке, дай ребенку доесть спокойно... – голос мамы отдалялся, она продолжила говорить что-то мужу, когда оба родителя захлопнули дверь на крыльцо и вышли на улицу. Эмиль прильнул к окну, выходящему на передний двор и следил, как папа в отглаженной белой рубашке и галстуке уже отгоняет машину из гаража, а мама, все еще в халате, направляется к сараю, по видимому, проверить вольеры, потому что накануне родила одна из крольчих, и забот стало втрое больше. Добираться до школы пешком минут двадцать, но и ехать на машине столько же. Протискиваясь меж кирпичных заборов таких же кирпичных домов, а затем сквозь узкие улочки дворов, обрамлявших пятиэтажки, авто продвигалось ближе к зданию, спланированному «самолетиком», куда, как к муравейнику, струйками сбивался народ с разноцветными букетами и ранцами. Эмиль расслабил туго затянутый на шее маленький галстучек и посмотрел на впереди сидящего отца. Он характерно вел машину, направляясь к парковке у забора школы. Мальчик видел, как папа сжимал руль одной рукой, другой ловя съезжающий с переднего пассажирского сидения на поворотах букет, и сказать, отчего тот так раздражался, Эмиль не мог. С вечера и до той минуты мальчику хотелось быть на месте брата, что остался в постели с ОРВИ с заботливо ухаживающей за ним мамочкой Ксюшей. Богдаша конечно и пропустит первое сентября и не сядет за парту с остальными новоиспеченными шестиклассниками, но началу учебы совенок Эмиль уже тогда предпочел бы, хоть и с температурой, но сон. Красные глаза все еще драл яркий свет. Папа припарковал машину. В памяти такие события обычно оседают лишь моментами: вот Эмиль крепко сжимает букет в маленьких ладошках, едва обхватывающих еще мокрые от воды стебли в белой ленточке, затем толпы низкорослых ревущих первоклассников, родителей с видеокамерами и учителей с натянутыми улыбками, затем уже знакомые лица одноклассников, свистопляски и речь директора. Крепкая рука папы передает Эмиля во владение классной руководительницы Аллы Николаевны, та цепляет за ручку Эмиля чью-то потную ладошку. Затем гурьба, что должна была быть ровным строем, новая рассадка, совершенно не понравившаяся ни Эмилю, ни остальным детям, десяток рассыпавшихся на полу толстых цветных карандашей, уродский сосед по парте, слезы, вопли – вся эта головная боль заставляла Эмиля думать лишь об одном: Ну где же Яша. А Яша далеко, у бабушки с дедушкой, на море. И вернется в город лишь через неделю-другую. Загорелый.