Ждать больше нечего

– С Новым годом! – С Новым счастьем! – вторили уже вдоволь повеселевшие голоса взрослых, перемешиваясь с нотами гимна, со звоном бокалов и с шипением шампанского, разбызгавшегося на обильно заправленные майонезом салаты. После курантов в доме Эмиля не было свободного места, куда ни глянь – везде глазу попадется признак празднования: на полу валяются огрызки от подарочной бумаги, пятнистая, блестящая, полосатая – в этом доме дети, которым разрешалось не ложиться вплоть до утра, всегда обнаруживали под елкой настоящий склад из пестрых коробок и пакетов. Остатки конфетти, которые Оксана обязательно уберет по утру, валяются где попало, на всех плоских и твердых поверхностях разложены на хрустальных тарелочках яства, приготовленные всеми женскими руками обоих семей, принимавших участие в празднике. Телевизор вещает на всю гостиную, дом и, кажется, на всю страну свои прогнозы на новый год вперемешку с песнями и плясками ушедших лет. Самое старое поколение сидит в пол-оборота от экрана и ведет рьяную дискуссию о надобности того или иного артиста нашей эстрады участвовать в этой передаче, иначе зачем так позориться на все отечественное телевещание? Через стол летят аргументы "за" и "против" участия амбассадоров ТНТ на Первом, подробная характеристика подбора песен для "Голубого огонька 2014" и конструктивная критика творчества Филиппа Бедросовича. На маленькой кухне, где за пластиковыми окнами на решетках снаружи дома играли огоньки гирлянд, можно было наткнуться на Оксану и еще троих женщин. Бутылка дорогого игристого была разделена на четыре бокала. Слева от Оксаны, сидящей посередине кухонного стола, на стуле с округлой железной спинкой сгорбившись сидела Валерия, тонкая и сухая женщина сорока лет с прямыми русыми волосами. Напротив нее – старшая сестра Арсения, оксаниного мужа, сильно напоминающая того своим возрастным восточным лицом с огромными черными глазами. Рядом сидела ее дочь, двадцатилетняя красавица армянка. На лице Леры выступали то ли слезы, то ли пот. Оксана поглаживала ту по оголенному праздничным платьем плечу, остальные женщины молча и понимающе глядели. Лера обмолвилась парой пьянеющих слов о том, что переживает за Яшу, и замолчала. То был первый новый год, который мальчик встречал без отца. Спуск по угловой лестнице прямиком в подвал. Там гостей дома встречала мечта любого ребенка – подвал совмещал в себе спортзал, кинотеатр и музыкальную студию. По крайней мере так всегда казалось Яше, для Эмиля же, (в будущем с возрастом все реже спускавшегося туда), то было лишь три помещения с холодным бетонным полом, старыми коврами и подтеками на стенах. Первая комната, самая маленькая, играла роль кладовки и котельной, во второй находилась постирочная и стояла беговая дорожка, а самое последнее помещение имело больше всего популярности у посетителей дома: в правой его части стоял синтезатор и микрофонная стойка, висел проектор и белое полотно, слева же – длинный кожаный угловой диван, обрамлявший собой три стены. В этой комнате всегда царил интимный полумрак. Папа Эмиля спокойно зажимал аккорды и перебирал пальцами струны. Он сидел поотдаль от детей в полутени, подбирая нужную мелодию на свеженькой, еще не обыгранной классике из светлого дерева. Обручальное кольцо слегка поблескивало, когда его безымянный палец дергал вторую струну. «Сотни лет и день, и ночь вращается карусель-земля...» Яша безмолвно наблюдал. Положив маленькие ладошки себе на колени, пытался вслушаться в мотив, напоминающий ему что-то давнее, будто это было что-то, что он слышал когда-то до того, как появился на свет. – Идете? – в дверном проеме показалось красное лицо зятя Сени. Тот поднял голову на мужика и промолчал, переведя взгляд на сидящего напротив него завороженного мальчика. Папа Эмиля точно не хотел сказать этим ничего особенного и не придавал значения такому умиротворенному моменту, который не хотелось бы рушить, однако нотка сочувствия к чужому ребенку не позволяла мужчине просто встать и уйти. Из-под объемных рукавов куртки мужика в проеме показалось белое личико Эмиля: – Пап, я хочу на каток, пойдем пожалуйста, – Эмиль перевел взгляд на диван, – Яша, пойдем. Яша откликнулся на имя и сам сполз с дивана. Тогда Сеня подвесил гитару на кронштейн и, пожав плечами в качестве полноценного ответа зятю, последовал за всеми наверх. Снег аппетитно хрустел под ногами. Детей экипировали всеми найденными в доме теплыми вещами для активного нахождения на улице в зимний период, в ход пошли шуршащие болоневые штаны с впивающимися подтяжками, смешные шапки-шлемы с удлиненным горлом, горнолыжные варежки до локтя на пару размеров больше и шерстяные носки, да потолще, ведь коньки тоже только на вырост. Практически на последнем пьяно-новогоднем издыхании небо осыпало улицу остатками снежных липких хлопьев. Соседские дома переливались гирляндами, разноцветные огни отражались у друг друга в окнах. И даже сама пятиминутная дорога до катка через лесок с коньками в руках казалась ни чуть не хуже, чем настоящая сказка. «...Сотни лет всё в жизни возвращается на круги своя.»