Ждать больше нечего

«Сотни лет и день, и ночь вращается Карусель-Земля, Сотни лет всё в жизни возвращается На круги своя...» Диско-шар медленно прокручивался вокруг своей оси и подсвечивал столы, стены и паркетный пол банкетного зала. Праздничное помещение обволакивал звук старой песни.  Эмиль тотчас же отвернулся. Горячая слеза обожгла левый глаз и полоснула щеку.  Откуда эта эмоция?  Из каких глубин памяти Эмиль достал это древнее чувство? Непохожее ни на давнюю затаившуюся обиду, ни на разочарование в разбитых детских мечтах и в самом себе за наивные ожидания того, что все в этой жизни будет так, как этого хотел бы маленький мальчик, маленький Эмиль, вечно тянущий назад за рукав какого-то незнакомого и взрослого парня с его именем и щетиной на лице.  Эти слезы уж точно никто не должен увидеть, и освещение банкета успешно справляется с этой работой.  Торжество окончания школы подходит к концу.  Светает.  Толпа вчерашних школьников уже отпустила воздушные шары в небо и теперь нетерпеливо и пьяно шаталась на воздухе у входа в банкетный зал. Их ноги гудят, глаза режет розовый небесный свет.  Несмолкаемая песня птиц глушит все ранее подобранные в голове слова намертво.  То будущее, которому суждено было стать настоящим далеко в прошлом, уже подступает к горлу выпившего мальчишки, и то, чем Эмиль решил не делиться с Яшей, ведь тот даже не удосужился спросить о поступлении Эмиля, само вырвалось из уст: – Я поступил в Марсель, Яш.  Потратив некоторое количество секунд на обработку внезапно поступившей информации, Яша выпалил: – Я... в шоке! – он пьяно уставился на лицо друга, забыв про прежний уже не такой важный разговор с кем-то из одноклассников, – нет, я правда в шоке, ахуеть!  Яша отшатнулся на пару шагов назад и растерянно оглянулся, будто бы ноги его уже не держали.  Тогда Эмиль понадеялся, что вот-вот, через пару мгновений Яша повернется обратно, и он увидит его лицо протрезвевшим и поникшим, а глаза на нем уже на мокром месте. Он скажет что-то о том, как не хочет, чтобы тот уезжал, о том, что им нужно поступить в один город, о том, как в противном случае он будет скучать по прежним дням и по их компании.  Но Яша поворачивается с искренней улыбкой. Широкой и чистой, пьяной, но без единой подобной мысли, скрывающейся за ней.  – Я так рад за тебя! – воскликнул тот и взял друга за плечо.  Эмиль оторопел и даже хотел отшатнуться, ведь слова Яши звучат более, чем убедительно.  Он правда просто рад.  Прохладный ветер пробрался под праздничную одежду ознобом.  Откуда-то из-за автобуса крикнули: – Автобус вас ждет, одиннадцатый "Б"! – Ну, все?  – Ну да, – мертвенно ответил Эмиль, осознавая, что слово "все" – это действительно "все".  – Я надеюсь, у тебя там все получится, обязательно! – Яша крепче сжал плечо, другой рукой приобняв Эмиля как бы на прощание, наблюдая в ответ только потерянный взгляд и обмякшее тело.  Светлая макушка Якова скрылась за автобусной дверью, и более видеть не позволяла бордовая бархатная шторка на окне.    Бóльшая часть класса отправилась на автобусе до школы, в то время, как оставшиеся дети разбрелись по другим машинам.  С одним из трезвых одноклассников с правами Эмилю было по пути. По заранее обговоренному плану тот высадил его у шлагбаума перед въездом в поселок. Наушников с собой не оказалось, Эмиль отдал всего себя звукам дороги и, в частности, птицам зари. Холодный ветер все еще гулял по линованным улочкам пригорода, и тело подергивало с каждым неровным шагом по асфальту.  Стоят ли чего-то воспоминания? Можно ли оценить их? Может, чем больше прокручивать одно и то же в голове, тем дешевле выйдет продукт? Или оттого он станет лишь более желанным.  Впрочем, теперь это все, что останется. Ни талисманов, ни подарков на память. Ничего.  Эмиль уже давно протрезвел да и пил он немного, пальцы рук покалывало, а по позвоночнику вниз спускался озноб. Голова наклонилась от тяжести неприятной глубокой задумчивости.  Вот и все.  Наверное, не стоило так привязываться к тому, что, казалось, будет у тебя целую вечность.  Детство оказалась номером в гостинице, срок проживания в котором подошел к концу. Сейчас своего заселения с нетерпением ждут новые постояльцы, а ты почему-то находишь себя колеблющимся, стоя у порога. Кто-то за дверью нервно стучит и протягивает тебе руку в жесте, ожидающем возвращения твоего ключа от комнаты. Конечно, ты мог бы остаться, оплатить еще месяц, год, может, и еще парочку, но, кажется, комната стала уж слишком мала для тебя. Приходится нагибаться, опускать голову под дверными проемами, подминать под себя ноги, сгибать конечности, чтобы уместиться там, где когда-то прыгал, встав на кровать, пытаясь достать до потолка ладошкой.  Эмиль не заметил, как начал тихонько смеяться над своими же мыслями, несмотря на текущие по лицу слезы.  Какая жалость.  Все могло быть намного хуже. Почвы под ногами могло не оказаться вовсе.  Как у Яши.  Может, в этом все дело?   Эмилю никогда не приходилось выбирать. Потому что любой неуклюжий шаг в сторону приводил его в ужас. Стало еще холоднее от ветра и что-то белое вдруг промелькнуло перед глазами, коснулось волос и плеча, прямо как хлопья. И вот на асфальте уже лежала белая пелена, будто бы Эмиль наступал на снежинки, скрипящие под подошвой костюмных ботинок. Впереди все расплылось, из-за бельма соленых слез в глазах ничего не было видно, и время будто бы остановилось. Лишь где-то там слева казалась переливающаяся всеми цветами гирлянда на окне чужого кирпичного дома, та и то расплывающаяся в глазах.  И даже теперь выбирать не пришлось. А он выбрал.  И их пути разошлись.  Теперь дни никак не будут связаны ни с этой дорогой, ни с запахом дома. Возможно ли будет чувствовать безопасность там, куда придется возвращаться после долгого дня? Возвращаться не на шестнадцатом автобусе. Насколько сложно научить себя называть домом другое место, если рос, зная лишь одну истину – здесь есть я в настоящем, и дом мой нигде больше, только тут.  Тем, кому неуютно дома, проще построить себе новый, свой.  И всем нам когда-нибудь придется сделать это, мы ведь растем.  И это, конечно, не снег.  До дома оставалось около минуты пешком.  Ветка растущего за забором жасмина не выдерживала дуновения ветра и продолжала покрывать дорогу белыми лепестками.