Как по Шекспиру

— А есфйи не пауфифа? — прошепелявил Лёва, стараясь не двигать губами слишком активно, пока подруга наносит помаду на нижнюю. Анастасийка со вздохом закатила глаза. — Как ты достал, Хлопов! — и, переборов своё праведное раздражение, ободряюще улыбнулась. — Всё у тебя получится. Лев не спешил обнадёживаться понапрасну, но проникся благодарностью за то, что Анастасийка не стала его передразнивать. — Ты же капитан футбольной команды, — продолжила увещевать она, аккуратно прикасаясь скошенным столбиком помады к верхней губе — для более мягкого оттенка, как раньше она сама объяснила. — На тебя все девчонки засматриваются. Ну, кроме меня, конечно, — тут же поправилась и деловито добавила. — Ты не в моём вкусе. — Лёва смешливо хмыкнул, с трудом подавив улыбку. — Фонарик ровнее держи! Прообщавшись с Сергушиной несколько лет, Лев для себя уяснил, что командовала она не от сварливости или силы характера, а чтобы придать себе большей уверенности, если другие пытались давить или, наоборот, терялись так же, как и она. Сама по себе Сергушина напоминала красивый и хрупкий цветок, выпускающий иглы в качестве обороны. Но с Лёвой такие фокусы в любом случае не проходили — любая психологическая атака тонула в его обаянии. — Но Ваеик йи дефтёнка, — он улыбнулся одними глазами. Этого стало достаточно, чтобы хмурая морщинка между бровями Анастасийки разгладилась. — Да уж лучше был бы, — ответила она нарочито холодным тоном, но Хлопов всё ж таки уловил еле заметные нотки досады. До сих пор не простила, ну надо же, хотя уже четвёртое лето шло! А всё оттого, что Валерик тогда не пришёл посмотреть и послушать, как она с хором «Орлят» будет петь. Должно быть, она из-за этого к Лёвке тогда и примкнула. Они вроде как друзья по несчастью стали, хотя несчастье у них было разное. Забавно было, что сама Анастасийка с Валериком больше общаться не собиралась (по крайней мере так говорила вслух), но при этом всячески старалась помирить с ним Лёву, хотя логичнее было бы ей их конфликт поддерживать. Но Анастасийка всегда была какая-то чудноватая, Лёва её порой совершенно не понимал. Зато подруга была ответственная. А ещё с ней было очень приятно молчать, сидя рядом на высоком берегу Волги, и яблоко есть — одно на двоих. Наверное, их принимали за парочку, что осложняло задачу Хлопова в десятеро, но от своей дружбы с Анастасийкой Лев отступаться не собирался даже ради Валерика. А обращали внимание на него, действительно, многие, он же — красавец, спортсмен-разрядник, отличник, примерный сын. Как говорится — сокровище, хватай и беги. И только Валерка шарахался от него, как от прокажённого, с той самой проклятой Олимпийской смены, в которую и познакомились. Стоило им снова встретиться, Лагунов всё норовил проехаться на его счёт или шпильку воткнуть, никакого спасения от его остроумия не было. И ладно бы Лёва никак не пытался исправить сложившуюся ситуацию, пытался, каждое лето пытался, а всё без толку. Зачем Лагунов только ездить сюда продолжал, если так сильно Лёву терпеть не мог — не понятно. Ведь каждое лето с тех пор приезжал, на одну смену, а то и на две. А в следующем году вообще собирался вожатым. Как мёдом ему намазано в этом лагере! А Хлопов с ним вместе всегда, куда деваться-то? Узнает заранее от общих знакомых, что да как, и сам скрепя сердце записывается. Без Валерки ему этот лагерь и даром не сдался бы. После угнанного речного трамвайчика Свистуха им всем пистонов понавставляла, он думал, сгорит со стыда, если снова заявится. А ничего. Нормально всё было на следующий год. Правда, телек уже у Серпа не смотрели. Пропал Серп. Ребята придумали всяких страшилок: что ночью как-то его чёрная рука из банки задушила и утащила в чёрную комнату, или что бабнюрины собаки его разорвали, а кто-то даже на знамя клялся, что в Олимпийскую смену ту обугленный череп нашёл в пепелище последнего костра. Лёвке после страшилок этих такая чертовщина наснилась, что он своим воплем всю палату перебудил. Валерка потом на него неделю волком смотрел. Но всё равно это были всё сказки для маленьких. Скорее всего, Серп Иванович утонул. Рыбачить пошёл, с сердцем плохо стало, в воду упал и течением унесло. Его же искали потом, прокуратура приезжала, все кусты перешарили, а тела так и не нашли. Ну и, как водится: нету тела — нету дела. Дом заперли, опечатали и уехали, а «Буревестник» остался стоять и работать. К осиротевшему дому Серпа Иваныча после этого подходить боялись, кто мимо ходил — отворачивались, но Хлопов был в курсе, что Лагунов по ночам туда ходит. Всё что-то рыщет там. Странный он был, этот Лагунов, а Льву всё равно зазнобил сердечко, аж щёки каждый раз припекало от мыслей о нём, особенно в этот вечер, когда все от мала до велика в «Буревестнике» готовились к дискотеке. Как ответственные за художественное оформление территории для танцулек, звеньевые первого отряда Хлопов и Сергушина выполнили своё поручение быстро и чётко (там, где не успевали сами — заняли делом других), чтобы под благовидным предлогом улизнуть прямо из-под носа Свистухи и спрятаться за пищеблоком, где их всё равно никто бы не догадался искать. Никто, кроме Альберта Стаховского — их вожатого, третьего члена этой чудной разношёрстной банды. Лёва до сих пор иногда удивлялся, как Стаховского занесло в их с Анастасийкой компанию. Между ним и Альбертом не было той особенной дружеской близости, какую он видел порою у сверстников. Но став совершенно случайно вторым человеком, узнавшим «страшно секретную тайну» Льва, Альберт проникся сочувствием к его переживаниям, и с тех пор всячески помогал ему сблизиться с Лагуновым, придумывая с каждым годом всё более изощрённые и экстравагантные способы. Что интересно, сам Альберт, весь из себя с виду правильный, казался Лёве порою нуднее Валерика, хотя иногда такое мог отчебучить — хоть стой, хоть падай. Ну и интересно с ним было — жуть. Он мог рассказать целую прорву всего. Начитанный, вдумчивый и рассудительный Альберт выбрал творческую профессию, что с его тягой и талантом к рисованию было совершенно неудивительно. В этом году окончил уже второй курс в Казанском университете культуры, но, несмотря на свою интересность, на новом месте друзьями так особенно и не разжился, и летом всё равно приезжал в «Буревестник» вести художественный кружок. Можно сказать, что на нём, Альберте, кружок и держался (прямо как треники Руслан-Максимыча на последней резинке), но бросить это дело он никак не мог. Анастасийка говорила, что из-за слабохарактерности, мол, на Альберте ездят все, кому вздумается, а Лёва, наоборот, считал верность делу чертой положительной, показывающей зрелость характера. Как бы то ни было, Стаховского занимали делом в любой момент, где бы он ни находился, и вырваться к друзьям-подопечным порою было совсем непросто. — Стой! Кто идёт? — встрепенулась Сергушина от треска сухих тонких веток, её туго затянутые хвостики упруго подпрыгнули и слились с темнотой, там, где свет не мог до них дотянуться. — Свои, — прошипел Альберт и шагнул к свету. — Вы нашли, где спрятаться, конечно. Пока отыскал, всё лицо исцарапал. — А ты меньше носом в ветки тыкайся, — усмехнулась Анастасийка. Они были знакомы уже достаточно, чтобы в узком кругу субординацией головы себе не забивать. — Я, между прочим, нашей Джульетте платье принёс, — возмутился Альберт, подошёл и поставил им под ноги сумку. — Чего? — Хлопов от удивления даже привстал немного и неосторожно наткнулся щекой на помаду в руках Сергушиной, на скуле остался толстый красный след. — Ну что ты наделал? — устало вздохнула она и, взяв за плечо, усадила Лёву обратно. — Чуть помаду не сломал, остолоп. — Там что, правда, платье? — от напряжения голос у Лёвы осип. Альберт с улыбкой за ним наблюдал, не спеша отвечать. — Вы что, с ума посходили?! Я на это не подписывался! — Да успокойся ты! — рассмеялся Альберт, наконец. — Это же образное выражение. Кожанку тебе достал. Будешь, как надо, выглядеть. — А почему я Джульетта тогда? — не унимался подозрительный Хлопов, пока Анастасийка стирала отметину на его лице пальцем, обёрнутым в носовой платок. На сухую след плохо стирался, пришлось послюнявить, Альберт как-то странно скривился, глядя на это, и отвернулся. — Ну тебе же ресницы накрасили, — ответил он, вглядываясь в темноту. Аргумент был весомее некуда, но Хлопова этот расклад всё равно не устраивал. — Не согласен. В театральных постановках всем ресницы красят, и Ромео тоже. Так взгляд выразительнее. Алик с интересом наклонился к нему и, попав в луч света, зловеще улыбнулся. — А ты сам-то кем больше хочешь быть? Лёва не сразу понял смысл вопроса, а, когда понял, весь раскраснелся и потупил взор. — Я как-то не думал об этом, — соврал он едва слышно. — А вот это ты очень зря. Представляешь, будет у вас два Ромео или две Джульетты, это же чёрт знает что получится. Хлопов задумался. А что если они с Лагуновым, и правда, оба Ромео? То есть Валерка ждёт (если ждёт, разумеется, а не Хлопов себе это всё напридумывал), что Лев будет, как барышня кисейная, падать в обмороки и просить о помощи в любой момент, чтобы он мог, как рыцарь, себя проявить. А ведь похоже на то. Хлопов-то всё это время к нему, как Ромео подкатывал. Может, действительно, стоит сменить неудачную тактику? Однако, и тут возникала проблема. Лёва категорически не умел и не мог притворяться слабым, потому что он был чуть ли не самым сильным в лагере на текущий момент. Он в армрестлинг на родительский день уделал Колыбалова и с десяток чьих-то отцов, пока его не сняли с соревнований, чтобы другие участники не расхолаживались. Ну и ногами Лёва мог навалять, как следует. Так что кисейная барышня из него не вышла бы при всём желании. А под дурачка косить… Валерка и так, судя по поведению, был не сильно высокого мнения о Лёве. Усугублять своё положение было совсем не к чему. По всему выходило, что единственной, хоть и совершенно безрезультатной тактикой была та, которой Лев уже следовал. Куда-то да выведет. Этим вечером план был таков — сделать из Хлопова отвязного неформала, чтоб Лагунов потерял дар речи, и хотя бы минут пять постоял молча, пока Лёва будет с ним объясняться. Такой себе план был, но на большее у Анастасийки с Альбертом уже фантазии не хватило. Закончив с помадным следом, придерживая Лёву за подбородок, Сергушина слегка отодвинулась и окинула придирчивым взором результаты своего труда. — Красавец, — резюмировала она с самодовольным видом. — Будет, если стрелки нарисовать, — отозвался Альберт. Иногда Лёве казалось, что Стаховский подтрунивал над Анастасийкой, очень уж комментарии его отдавали издёвкой, но с неё все замечания скатывались, как с гуся вода. — А ещё с причёской что-то надо сделать. — Забыла совсем, у меня же лак с собой! — Анастасийка сняла с ветки пакет со своими штучками и вытащила из него небольшой флакон. — У Алиски на шоколадку выменяла, — похвасталась она и, не успели ребята опомниться, как оттянула Хлопову волосы на макушке и брызнула в них белёсой струёй спрея. В воздухе поплыл специфический запах. — Что это? — насторожился Лёва и в этот момент чихнул. — Ну-ка дай, — отняв у Сергушиной флакон, Альберт повернул его к свету и прочитал. — «Антистатик»? Прекрасно! Беззлобное веселье Альберта было столь же искренним, сколь и досада Сергушиной, и ужас, хватающий Льва за горло. А, может, уже и не ужас. — У меня же аллергия! — вздохнул он, таращась на ребят во все глаза, и снова чихнул. — На антистатик? — удивился Альберт. — Да. Отёк может быть… Этого, как его… — Квинке?! Этого только мне не хватало! — и, схватив Лёву за руку, Альберт ринулся через кусты.

* * *

Валерка всегда считал, что у человека должно быть его призвание, и чем раньше его человек найдёт, тем увереннее будет идти по жизни. В памятную Олимпийскую смену он познакомился сразу с тремя особо талантливыми ребятами: Лёвой Хлоповым — футболистом, Анастасийкой Сергушиной, чей голос Валерка мог бы сравнить разве что со звоном хрусталя, и Стаховским Альбертом, чей изобразительный талант был определённо выше Валеркиного. Лагунову рисование, пение и футбол тоже нравились, но ни одно из этих занятий его не захватывало так, как этих ребят. И это достаточно ощутимо било по самолюбию. Не потому, что в делах своих ребята его обогнали по умениям или таланту, но потому, что дорогу свою они уже выбрали, а он до сих пор так и не определился, кем хочет стать. Валера всегда мечтал быть героем — лётчиком, мореплавателем, космонавтом, таким человеком, который один, наверное, на миллион. К счастью или нет судьба предоставила Лагунову возможность проявить всё своё геройство. В то лето от него потребовалась поистине зрелая выдержка и умение жертвовать одним ради многих. И он пожертвовал. Одним часом с Сергушиной ради всей её светлой и ясной жизни, одним человеком ради десятков, а, может быть, сотен других людей. Это он тогда запер стратилата в пищеблоке и до утра слушал, как тот кричит и хрипит, а когда с рассветом открыл дверь, обнаружил вместо искорёженного агонией жажды тела горсть серого пепла — всё, что осталось от Серпа Ивановича Иеронова — пенсионера союзного значения. В этот момент Лагунова пронзило, что призвание его — избавлять землю от кровососов. Но Валерка не справился бы один. Ему и дальше был нужен помощник, а, лучше — наставник, ведь сам Валерка был ещё невелик, вдруг подкачает, вдруг что-то пойдёт не так. Но Игорь Саныч после спасения Вероники Греховны сделал ей предложение и окончательно погрузился в сложную взрослую жизнь. Он всё реже и реже выходил с Валеркой на связь, а в лагерь совсем приезжать перестал. А баба Нюра после той истории сильно сдала, и какие-то дальние родственники забрали её к себе — так что Валерка остался совсем один, без наставника или напарника. Но унывать он не собирался. Лагунов взялся пристально наблюдать за окружающими его людьми и записывать выводы в толстую, на сорок восемь листов, тетрадку. Начиная с того же лета он перечитал все книги из районной библиотеки, в которых имелось любое упоминание о вампирах. А когда стал постарше на пару лет, начал наведываться в архивы, искать зацепки, ну и, конечно, во время лагерных смен забирался в дом Иеронова, снова и снова перерывал документы и обшаривал каждый угол. Валерка стал одержим идеей найти ещё какого-нибудь вампира и так же его извести. Тогда он почувствовал бы себя по-настоящему важным и нужным. А то один раз всего — это удача, оно не считается. Вот если два, тогда да, тогда молодец, настоящий охотник. А уж если он несколько обнаружит!.. Да только года утекали, а больше вампиров Валерке не попадалось. Лишь пиявцы бывшие каждое лето маячили перед носом вместе с Сергушиной. Ветреная девчонка променяла его на Хлопова, разбив Валеркино сердце. Среди девчонок и женской части педколлектива «Буревестника» Хлопов считался завидным женихом: высокий (выше Валерки на целую голову), фактурный, опять же — спортсмен. Но дело же не во внешности! Хотя с каких пор Сергушина в суть человека смотрела? Валерка уверен был, что для неё яркая обложка всегда значила больше глубокого внутреннего содержания. А секретики эти все, чёртики, откровенники — пыль в глаза. «И чего она в нём нашла?» — каждый раз задавался вопросом он, наблюдая, как прежняя его, можно сказать, влюблённость, вышагивает рядом с Хлоповым напоказ. — Симпатичный парень, — ответил ему как-то странно знакомый голос. Оказалось, что это Стаховский Альберт — вожатый. А ещё оказалось, Валерка вопрос свой задал тогда вслух. — Кто симпатичный? Хлопов?! — взвился он, и отчего-то щекам его стало так горячо, будто к ним прижали разогретую на солнце жестянку. — Ну да, — улыбнулся Альберт. — Если ты про него спрашивал, разумеется. — Ни про кого я вообще не спрашивал! Больно надо! — вспылил Лагунов невпопад, спешно ретировался и постарался забыть о досадном моменте. Но забыть почему-то не получилось. Ореол образцово-показательности Хлопова раздражал не на шутку и настигал даже вне «Буревестника», когда самого Хлопова поблизости не было. Лагунов уже знал таких со всех сторон положительных, лучше, чем ему самому хотелось бы, поэтому из круга подозреваемых лиц капитана футбольной команды он исключать не спешил. По правде сказать у Валерки и подозрительных лиц-то было раз, два и обчёлся. А на сменах Хлопов, зараза, за исключением времени тренировок и общих трудовых повинностей, всё время оказывался где-то неподалёку. Лагунову даже по лагерю бегать искать его не приходилось. С одной стороны так было проще и легче за ним наблюдать, но с другой напрягало неимоверно, потому что Валерка чувствовал — за ним наблюдают в ответ. Особенно сильно Валерку морозило, когда Хлопов сам его находил где-то вдалеке от других и пытался заговорить. Уж тогда Лагунова никто в остроумии переплюнуть не мог, он и по Хлопову проезжался, и по Сергушиной (из-за неё они даже как-то подрались! а когда их разняли, Валерка клял себя на чём свет стоит: это ж надо было так близко к себе подпустить кровососа! а вдруг укусил бы? хотя, наверное, Хлопов просто забыл…) И, разумеется, ничего симпатичного Лагунов в нём не находил. С чего бы? Пацан и пацан. Ну и что, что он самый сильный и ловкий со всей первой смены, а, может, и со всего района? Не Куйбышева же! И не эталон красоты и ума уж точно. Был бы он эталоном ума, понимал бы тогда, когда человек в дружбу большой смысл вкладывает, а когда ноль без палочки, и бросил бы уже эту вертихвостку Сергушину. Если только они, подлецы, нарочно не сговорились его, Лагунова, позлить. Может, Валера вёл себя не спортивно, но он и спортсменом не был, так что спрос с него невелик. Зато был Валерка охотником на вампиров, а Хлопов, как он считал, в любой момент мог заделаться вампиром обратно. Должен же был Серп наследника своего оставить. А раз оставил — то лучше Хлопова кандидатуры ему не найти. Вот и брось после этого «Буревестник», он же устроит тут чёрт знает что! Валера такого не мог допустить. Это лето у Лагунова стало решающим, потому-то он с Хлопова глаз не спускал — следил за ним денно и нощно, даже не спал толком, вслушивался в тишину до рассвета, а потом квёлый ходил по полдня. Но страдания его были не зря: Хлопов себя вёл ещё подозрительнее, чем в предыдущие лета, а потому, и следить за ним надо было в оба. А когда перед дискотекой Хлопов с Сергушиной как испарились, Валерка извёлся! Кляня свою нерасторопность и расхлябанность, он бросился их искать. Вдали между сосен разноцветными стробоскопами сверкала площадка, отведённая под дискотеку. Мелодий и текстов песен толком было не разобрать, но земля гудела, наверное, до самого пищеблока и ещё на столько же в остальные стороны. Даже здесь, из-за этого, хоть и ослабшего порядком, шума, Валерке было невероятно сложно сосредоточиться. Он вглядывался в темноту, вслушивался в каждый звук, пытаясь понять, откуда может прийти опасность, но ничегошеньки не разбирал. Воздух пьянил ароматом сосен, успокаивал запахами прохладных чистых дорожек и цветочных клумб. Уютно светили газовые фонари. Валерка свернул к умывальникам, когда буквально за его спиной раздались торопливые шаги. Успев сориентироваться, он прыгнул за куст, притаился и принялся наблюдать за появившимися из темноты ребятами. Это были вожатый первого отряда Алик Стаховский и… Хлопов! Причём первый тащил второго чуть ли не волоком, а тот шумно дышал, кряхтел и отплёвывался. Валерка весь переполошился, вперился в них глазами и весь обратился в слух. Подтолкнув Хлопова к раковине, Альберт выкрутил воду на кранах и сунул голову подопечного под тонкие струи. Следом за ними на свет выскочила Сергушина с пакетом и сумкой, которую тут же швырнула под ноги Стаховскому. — Ещё раз меня бросите!.. — запальчиво начала она, тяжело дыша, но Альберт её сразу одёрнул. — Да подожди ты! Видишь, человеку плохо? Вода еле шла. Хлопов яростно тормошил свои волосы под тонкой извилистой струйкой, тоскливо подвывая. — Ты как там, справляешься? — склонился над ним Альберт, но когда Хлопов выпрямился — слегка отшатнулся, а Сергушина ойкнула и прикрыла ладонью рот. — Кажется, началось, — произнесла она еле слышно с трагедией в голосе. — Что началось? — испугался Хлопов. Валерка тоже не видел, что там началось, Хлопов стоял к нему почти спиной, но узнать так хотелось, что он чуть из кустов не выскочил. Однако же стоило подождать. Вся эта троица выглядела чуть более, чем подозрительно. Выйдет ещё, что они все вампиры — Валерке тогда уж точно не поздоровится. У него, конечно, был с собой запас воды из Рейки, но всего одна бутылка. А куда он с этой бутылкой супротив всех троих? — Прости меня, Лёв, я не нарочно, я же не знала, — запричитала Сергушина. Чтобы она извинялась — Валерка такое слышал единственный раз, да и то несколько лет назад. Видимо, дело было совсем серьёзное. Что ж там у них такое произошло? — Ты, главное, не волнуйся, Лев, всё будет хорошо, — погладил его по плечу Альберт, а когда Хлопов снова склонился над раковиной, замотал головой Сергушиной, мол ничего там хорошего не предвидится. — Да чего ж ты стоишь тогда истуканом? Беги к Валентину Сергеичу! — потребовала она, притопнув ногой. Зачем это Хлопову доктор понадобился, беспокоился Лагунов, неужто опять помирает? Да, вроде, на умирающего не похож, хоть и случилось с ним что-то явно не из приятного. — Да Валентин Сергеевич твой, небось, накушались и почевать изволят, — с выговором театрального комедианта возразил Альберт. — И толку с него, что с козла молока. — И что теперь? Сходи в медпункт, раздобудь лекарство! Они почти перешли на повышенные тона и совсем перестали соблюдать субординацию, даже для галочки. — По домам чужим и мед корпусу среди ночи пусть Лагунов шатается! Я — человек приличный! Вожатый, если ты не забыла ещё! Валерка опешил. Так они что, знают всё про него? Вот он лопух! — Лучше б ты был человек разумный! Но возмущение Сергушиной прервал сдавленный стон, усиленный многократно эхом глубокой чугунной раковины. — Лёва, что ты? Тот проскулил что-то невнятное, но Анастасийка, стоявшая рядом, вся переполошилась. Напрягся и Лагунов в кустах. — Только глаза не три, я сейчас, погоди немного! Сергушина полезла в пакет, долго там рылась, выкладывая в руки Альберта — вот, подержи, и вот это, и это тоже! — какие-то коробочки, баночки и лоскутки, а когда не нашла искомого, вновь заговорила с Альбертом знакомым Лагунову менторским тоном: — Значит так! Иди и найди Валентина Сергеевича! А ещё нужна сода! Ему надо срочно промыть глаза и горло! — И где я тебе сейчас соду найду? — поинтересовался с ехидцей Альберт, как будто с Валентином Сергеичем вопрос был уже решённый, хотя о том, где искать Носатова, не ведал даже всезнающий шпион Валерка. — Придумай, — не уступала Сергушина. — Ты же у нас вожатый! — добавила она с таким ядом, что даже Валерке во рту стало горько. Он подумал, что вот сейчас-то Сергушина точно получит за все свои закидоны выговор, но к его удивлению, Стаховский Альберт — вожатый первого отряда, руководитель художественного кружка! — подчинился беспрекословно этой вредной пигалице и зашагал по аллее в неизвестном направлении. Валерка застыл ни живой ни мёртвый. С чего это вдруг Сергушина так просто командует Аликом, да ещё и в хлоповских интересах? Может, взаправду Хлопов новый стратилат? А Сергушина пиявица? А Альберт, получается — тушка… Ух, развелось паразитов, только трави! Анастасийка постояла недолго, глядя вслед уходящему Алику, подошла к раковине, спросила у Хлопова что-то — Валерка не понял, что — и закрутила воду. А потом подняла сумку с земли, взяла кряхтящего друга под руку и медленно повела к скамейке прямо рядом с кустом, за которым сидел Лагунов. Валерка от страха почти что дышать перестал, особенно когда Лёва уселся к нему спиной. Но тут он заметил, что Хлопов… плачет?.. Валерка ещё помнил, что пиявец вполне может плакать — от боли, обиды или ещё от чего, но даже не подозревал, что по какой-то причине лить слёзы будет могущественный стратилат. Вот у кого никаких печалей на свете быть не должно! Они ведь кого угодно себе подчинить способны, и что угодно заполучить! Для них ничего невозможного нет и быть не может, поэтому и обиды они ни на кого не могут держать, и боли никто им не причинит — они сильнее подобных вещей. А Хлопов тогда что, слабее? А, может, он всё-таки не вампир? Может, он человек? Просто Валерке хотелось найти врага, вот он и слепил его в своей голове из Хлопова… Или это ему стратилат прямо в этот момент внушение делает?.. Мысли в Валеркиной голове метались, как мошкара над Рейкой перед дождём. Лёва теперь был так близко, что без труда различались бугорки позвонков под натянутой на сгорбленной спине полинявшей футболкой. Валерка должен был хотеть эту спину поджечь, или ошпарить святой водой, или проткнуть её колом, но вот что странно — её хотелось просто коснуться. А, может, ещё и погладить, что совсем уж не сочеталось с выбранной Валеркой линией. Сколько ему этот Хлопов доставил мороки и неприятностей: в первый год едва не загрыз, а потом — девчонку увёл, в росте и достижениях обогнал, и во всём-то был лучше, активнее, образцово-показательнее. Валерка ему, понятное дело, завидовал. Да только зависть эта и уязвленное самолюбие слабо тянули на оправдание для нескольких лет раздора. Уж если совсем честно, Валерка боялся Хлопова, но вампиризм тут был совсем не причём. В самом Лёвке было что-то такое, что заставляло Валерку вечно отшучиваться, грубить и язвить, и убегать, убегать от его компании так далеко, чтобы никто из его друзей не нашёл, прятаться где-то в пределах периметра, прижимаясь спиной к сосне и ждать, когда сердце в груди успокоится и перейдёт на привычный размеренный ритм. Вот и сейчас оно билось почти так же сильно, как если бы они с Хлоповым где-то столкнулись без посторонних, у Лагунова аж уши закладывало, и щёки горели невыносимо. Чувства, бурные, как поток, схватили и закружили его, словно щепку. Тем временем Сергушина села на лавку с Хлоповым рядом, с другой стороны от себя поставила сумку и, расстегнув на ней молнию, вынула на свет кожаную куртку прямо как у рокеров или панков — всю в клёпках, потёртую, но этим более ценную. — Фирма́! — восхищённо ахнула она, держа модную шмотку на вытянутых руках. — А Альберт молодец, — заметила с одобрением. — Ага, — прогундосил Хлопов. — Ему об этом скажи. А то только лаетесь всё, как престарелые супруги, — он звонко чихнул и утёр нос ладонью. — Будь здоров! — пожелала ему Сергушина, и тут же сменила тон с заботливого на утомлённый. — Перетопчется. Он и сам себя неплохо хвалит. Она накинула куртку на Лёву, приобнимая за плечи, и Валерке непреодолимо захотелось врезать ей по рукам. Сергушина, как почувствовала, вскочила и сделала шаг назад, разглядывая Хлопова. — Ну прямо класс! Лагунов твой сдохнет, когда увидит! — Спасибо. Я бы его живым предпочёл, — в голосе Хлопова, несмотря на гнусавость, явственно различалась улыбка. Валера чуть сердце не выплюнул от волнения. Зачем его Хлопов живым предпочёл бы? Вампир он всё-таки или нет? — Да не расстраивайся ты, Лёв, — пританцовывая на месте под хорошо знакомую песню, легко заговорила Сергушина, хвостики её задорно запрыгали при каждом движении головы, подол сарафана в мелкий цветочек нежно покачивался, как цветы колокольчиков на ветру. — Не получилось на этот раз, получится в следующий. Ты же знаешь, как это. Шанс штука такая, его ловить надо. — Угу, — Хлопов опять шмыгнул носом и тяжело вздохнул. — Сколько у меня этих шансов уже было? Четвёртое лето за ним хожу, а он от меня так и бегает по кустам. И ладно бы сразу сказал, что не хочет со мной ничего иметь общего, так ведь издалека изрешетит взглядами, а ближе подойду — всё в морду дать норовит. — Боится он тебя. Боится, — пропела она уверенно, и Валерке вдруг показалось, что Сергушина видит его за кустом, только Хлопову не говорит. — Да чего меня бояться-то? — отчаянно заговорил тот. — Покусаю я его, что ли, как собака дикая? Сергушина засмеялась. — Не переживай. И не сомневайся: никуда он от тебя не денется — всё равно твой будет, — она говорила с такой уверенностью, будто на картах ему нагадала или вообще по руке. Валерка пытался вникнуть в её слова, но не успел: Сергушина вдруг порывисто шагнула вплотную к Хлопову, обхватила его лицо ладонями, что, в общем-то, было не очень прилично для юной девушки, наклонилась сама и слегка развернула к себе. Валерка аж в куст лицом влез, чтобы поближе рассмотреть происходящее, он помнил ещё те звуки — противные, чавкающие, — с которыми Лёва у пацов кровяку сосал, но тут различил только шёпот, правда шептала Сергушина так тихо, что ни словечка из её речи, Валерка расслышать не мог. А было там что-то смешное, по крайней мере, смешно было ей, потому что она постоянно хихикала, от чего Хлопов ёжился, но, к удивлению Лагунова, дальше не отодвигался. И досадно стало Валерке до зуда в ладонях, захотелось одновременно быть и на месте Хлопова, чтобы знать, о чём Сергушина говорит, или на её месте. Только что бы такого он Хлопову прошептал прямо на ухо, Валерка не знал, но уверен был, что нашлось бы секретов. «Чтоб тебя гномики твои ночью чернилами перепачкали!» — пожелал Валерка в сердцах Сергушиной, наблюдая этакое безобразие. Наконец, она Хлопова отпустила, и тот, помолчав, глубокомысленно изрёк: — Жестокая ты, Стаська. Я бы так не смог. Стаська… Лагунов заскрипел зубами от ревности. Только кого и к кому ревновал — он не понимал. Да это было неважно… Но как они спелись у него за спиной! Такого стерпеть Валерка не мог! — Ну, у тебя совсем другая песня, — поправляя хвостики, деловито заметила она. — У тебя как по Шекспиру: драма и фарс. — А у тебя не фарс? — Нет, — деловито и очень серьёзно ответила Анастасийка. — Фарс — не мой жанр. Я предпочитаю оду и элегию. Лагунов в кустах вздохнул: как всегда Сергушина выпендривалась. — Ладно уж, — вздохнула она. — Смотрю, тебе уже лучше. Пойду-ка поищу этого человека приличного. Что-то его долго нет. Хлопов на это хмыкнул: — Иди-иди. Постараюсь не сдохнуть тут в ожидании. — Типун тебе на язык. Ты бы тут не сидел, — оглянувшись по сторонам, задумчиво произнесла она. — А то вдруг Свистуха мимо пойдёт или кто другой из вожатых. — Да и хрен бы с ней, она меня и не в таком виде видала. — И то верно, — и Анастасийка тепло улыбнулась. — Мы скоро придём, — и погрозила ему на прощание пальцем. — Услышишь кого-то, всё-таки прячься в кусты. — Да всё в поряде будет, — ответил ей Хлопов. Прижав к груди свой пакет, Сергушина поспешила прочь. Шаги её быстро смешались с далёким гулом дискотечной музыки. Теперь до слуха Валерки не доносилось почти ничего. Лёва как будто уснул — упёрся локтями в колени, голову свесил и сидел так, не шелохнувшись. А у Валерки внутри все переворачивалось: что это за разговор такой странный был у этих двоих? Что бы он значил? Вдруг Сергушина и в правду его заметила за кустами и нарочно ушла, а Хлопов теперь ждёт, когда Лагунов к нему сам выйдет. Измором берёт, гад? Думает, он над ним власть имеет? А вот дудки! Валерка сам выйдет, когда пожелает! С одним стратилатом он уже справился, сладит и со вторым (если Хлопов вампир, конечно же)! Можно было и вовсе не вылезать, а попробовать в полуприсяде отползти в темноту и ползти, пока его совсем не перестанет быть видно. Но Лагунов был не из ссыкливых! Зря что ли он столько лет сюда ездил, выслеживал Хлопова, сведенья собирал? Поэтому, стиснув ладонью покрепче горлышко от бутылки, он не спеша, едва слышно снял крышку, встал на затёкших ногах и вышел из своего убежища.

* * *

— Ну, здравствуй, друг ситный, — услышал Лев рядом с собой до боли знакомый голос и очень грубо для пионера, многоэтажно выругался. Хорошо — про себя, а то бы у Лагунова уши враз завяли. Лев был бы Валере безумно рад в любой другой момент своей жизни, но не в тот, когда на отёкших щеках у него чернели потёки туши «Ленинград», а губы краснели от размазанной помады. И пусть Лев ещё себя в зеркале не видал, ему было достаточно выражения лица Сергушиной, чтобы понять, насколько плачевно он выглядит. А Валерику, видимо, снова взбрело в его тёмную голову побороться со старыми призраками. Хлопов искоса посмотрел на него, стараясь сильно не поднимать лицо к свету: ну так и есть, Лагунов опирался одной ногою на лавку, водрузив на колено руку с бутылкой мутной воды. Вода внутри булькнула. Руки у Лагунова дрожали. Ох, Валерик, Валерик… Неугомонный вояка. — Шёл бы ты отсюда, Лагунов, — выдавил нехотя из себя Хлопов, не по нутру ему было грубить Лагунову, хоть тот ему вечно гадости говорил. — Не до тебя сейчас. Валерка запнулся и пару секунд молчал, как будто не ожидал от него такого услышать, но потом, наклонившись поближе, вкрадчиво произнёс: — Чтобы ты тут кого-нибудь подстерёг, упырь? Понеслась телега с горки! Хлопов вздохнул, не зная, плакать ему или смеяться. — Ты ещё водой меня полей для пущей верности, чтобы я задымился, — предложил он с усмешкой, и тут же вскочил с места, стоило Лагунову плеснуть в него из горла. — Совсем что ли?! Куртка свалилась с плеч. Лев попытался прикрыть ладонью лицо, но не тут-то было. — А! Испугался, кровосос? — Валерик яростно кинулся на него, угрожая водой. Тогда Хлопов взял его за руку, выкрутил кисть, отнял бутылку и, развернувшись к нему лицом, вылил себе на голову всё содержимое, морщась только от туши, что снова щипала глаза. Он тряхнул головой, и брызги воды разлетелись с волос в разные стороны. Лев наклонился и осторожно поставил бутылку, глухо стукнув донышком об асфальт. Лагунов стоял в паре шагов от него, бледный, как полотно, чуть живой от страха, но всё равно сжимал зубы и кулаки и хмурил ровные брови. Вот же чудак. — Ну что? Успокоился? — выпрямившись, спросил его Лёва с усмешкой. — Серп тоже воды не боялся, — уверенно проговорил Валерик, вглядываясь ему в лицо. — А причём тут он? — искренне удивился Лёва. Какое он отношение имел к старику, пропавшему без вести? — Ты о нём что-то знаешь? — спохватился он вдруг. — Знаю. И ты тоже знаешь. Можешь не строить из себя тут невинность. У тебя рот в крови! Я видел, как ты из Сергушиной кровь пил! Хлопову стало смешно. Детский сад, да и только. — Это помада, дурак. — Помада? — Валерик весь вытянулся и отступил назад. — Вы что?.. Вы с ней это?.. Того?.. — Чего «того»? — Не выделывайся! — возапил Лагунов. — Ходите тут за ручку который год! Весь лагерь про вас знает! Думаешь, я слепой? У меня, между прочим, очки! — Да хоть десять, — Хлопов пошёл к нему медленно и осторожно. Вдруг у Валерика, к примеру, нож? С эдакого психопата станется. — Всё равно дальше носа не видишь. — Не подходи! — Лагунов попятился, но успел сделать только один шажок, Лев поймал его за предплечья и дёрнул ближе. — По-попил ты крови, буржуй недорезанный — теперь я твоей крови попить хочу! — выпалил он и зажмурился. Хлопов смотрел на него — такого маленького и глупого — и умилялся. Напридумывал себе Валерик сказок каких-то и бегает с ними, как идиот, по лагерю, а настоящая-то сказка, вот она где: в покрасневших щеках и скулах, в закушенной нижней губе, в зажмуренных накрепко веках, сморщенных, как кожа на кончиках пальцев в банный день, в упрямой морщинке между бровями… Хлопов не стал наклоняться ниже, чтобы совсем не спугнуть, он лишь немного подался вперёд и поцеловал эту крохотную морщинку. Этого стало достаточно, чтобы Валерка тут же отпрянул, раскрыв широко и без того огромные голубые глаза. — Т-ты чего это, Х-хлопов? А Лев от его ошалелого взгляда, от того, как Валера заговорил полушёпотом, заикаясь, от того, что он не толкнул его от себя, крича что есть мо́чи — чуть не свихнулся от радости. И слова сами с губ слетели: — Надо тебе моей крови — до капли отдам. Только не убегай от меня, пожалуйста. Я тебя… люблю. Валера дёрнулся, как кипятком ошпаренный, выдернул руки из его рук, покачал головой. — Это неправда, — едва слышно проговорил он. — Правда, — Лёва смотрел ему прямо в глаза, умоляя остаться на месте. Но на аллею вдруг выскочил Алик, а за ним торопливо вышел доктор Носатов. Лагунов увидел их, развернулся и припустил через лес, да так быстро, что догонять его не было смысла.

* * *

Полночи Валерка слонялся по лагерю, не сомкнув глаз. То там приткнётся, то тут — всё время мешали какие-то шорохи, всё казалось, вампиры за ним идут по пятам, того и гляди схватят и отведут к Хлопову на растерзание. Зачем он такое сказал? Зачем он сказал, что всю кровь отдаст, лишь бы только Валерка с ним оставался?.. Уж про остальное Валерка и думать не мог — в голове начинало гудеть, как в железной бочке, ладони потели, колени дрожали. Хорошо он хотя бы сбежал от него, а то чего доброго с Аликом вместе его заломили бы… В тяжких раздумьях Валера добрался до пищеблока. Здесь поблизости, за кустом, было место одно, где недавно упало старое дерево, а его никак не удосуживались увезти. Валерка добрался и сел на замшелый ствол. Музыка давно стихла. Должно быть, ребята по корпусам разбрелись и спать завалились, а Лагунова и не искали. Ну и правда, чего искать, если Алик был в курсе, где по ночам пропадает его подопечный, и ничего не делал? Видимо, он был уверен в Валерке — что за забор не сбежит, с чужими не загуляется, дел не наделает всяких, за которые утром ему, как вожатому, придётся краснеть. С одной стороны, такое отношение приободряло, будто ему говорили, мол, валяй, Лагунов, расследуй свои дела, ищи упырей, мы тебе доверяем. Но с другой, до Валерки как будто не было дела ни единой душе в «Буревестнике». И только Хлопов хоть сколько-то беспокоился за него: улыбался ему без злорадства, когда тот говорил о вампирах, просил его не пороть горячку, когда Лагунов к нему драться лез, просил его помириться с Сергушиной, и сам предлагал ему помириться. Он же всё время к Валере с одним и тем же подкатывал: «Валер, ну чё ты, как маленький? Прости, если я тебя чем обижал. Пойдёшь ко мне в команду?» А у Валерки от упоминания футбольной команды, аж заикание начиналось на нервной почве. Может быть, зря он всё это? Может быть, Хлопов уже не упырь, а живой человек?.. За руки его взял — а руки горячие были. И губы горячие. И дыхание. Только лицо какое-то странное, как будто пчёлы пожалили. Он попытался лечь на бревне, но расправиться не получилось: его поколачивало от дрожи, и из-за этого очень хотелось свернуться калачиком. Вокруг совсем стихло. Слышен был только скрип далёких сверчков. Валерка уселся на землю, упёршись спиной в бревно, подтянул ноги к груди, положил на колени голову, и очень быстро уснул. Проснулся он лёжа, от ощущения, что на него кто-то смотрит, открыл глаза, резко дёрнулся назад и с размаху ударился головой. — Ты чего? — Лёва тут же к нему потянулся и, несмотря на вялое сопротивление, ощупал затылок. — Нормально всё, жить будешь. Если за ночь ничего себе не застудил, — проворчал он, вставая. — Тебя на завтраке не было, Алик просил разыскать и передать, они со Свистухой ждут тебя в дружняке. — Зачем? — Родителям твоим будут звонить, чтобы забрали тебя. — Лёва как будто бы злился, но злился устало. — Кто-то ей стукнул, что ты по ночам непонятно где шастаешь. Говорил я тебе, чтобы ты бросал свои игры, а ты всё своё! — Да не игры это! — взвился Валерка, но тут же осёкся. А что он Хлопову скажет? Что Иеронова порешал? Хладнокровно в двенадцать лет убил старика? Да Хлопов первым сдаст его в психушку! И прав будет! Потому с тех самых пор ни единого больше вампира Валерке не попадалось. А за Хлоповым он потому следил, что дурак. Сначала злился на него, потом завидовал, а потом… влюбился как будто. А сказать — оно же не про Валерку. Такие вещи вслух кто сказать может? Наверное только такие, как Хлопов — образцово-показательные. — Ну и ладно, — смешался Валерка и отвернулся. — Ну и пусть звонит! — произнёс он решительнее и злее. — И пусть забирают — до лампочки! Я вообще сейчас соберусь и сам уеду! — Ну и я тогда с тобой, — ответил Лёва тихо. — Нафига? — спросил Валерка с каким-то дурацким вызовом, дёргая рукой за травинку рядом с собой. — А зачем мне этот лагерь без тебя? — спокойно переспросил его Лёва, и Лагунов застыл, как изваяние. Лёва к нему шагнул осторожно и медленно, словно боялся чего-то, накрыл его плечи ладонями, потом соскользнул на предплечья и зацепился за пальцы. Валера почувствовал их тепло, и тут же — жар на щеках. Он даже моргнуть не смел, и дёрнуться не было сил, и дышать тем более. Лёва теперь был так близко, что дух захватывало, и с лицом его было уже всё в порядке. Валерка подумал, а вдруг у него аллергия на что-то была, и за этим ему понадобился Носатов? Но эта мысль улетела из головы так же быстро, как и все остальные. Лёва ему улыбался так, как делал это каждый раз, когда они с Валерой оставались наедине — без ехидства, без злобы, без задней мысли, а в глазах его переливалась нежность. Он наклонился и поцеловал Валеру так осторожно, по-детски коротко, будто бы спрашивал разрешения, и Лагунов привстал на цыпочки, отвечая.

* * *

— Да ты что?! — протянул Альберт вроде бы восхищённо, но с толикой зависти. Никто Лагунова не ждал в дружняке, они со Свистухой замяли вопрос ещё вчера ночью, после отбоя. По шапке ему прилетело, конечно, знатно, но что уж поделать. Альберт был готов снести, что угодно, лишь бы свести этих двух идиотов. Но старался он даже не ради них, а ради Сергушиной. — А дальше что было? — А дальше я не подсматривала, — гордо, и даже обиженно, заявила Анастасийка, расправив юбку. Они сидели на высоком берегу Волги и ели яблоки. — Зря, — подстрекнул Альберт, оставив от своего крохотный огрызок. Он встал и зашвырнул его с берега вниз, в глубине души, как в детстве, мечтая, чтобы тот долетел до противоположного берега, хотя это было физически невозможно. — Между прочим, это некультурно, — назидательно заметила Сергушина. — Что именно: кидаться огрызками, или подглядывать, как два парня целуются? — снова поддел Альберт. Анастасийка вспыхнула. — Ты совершенно отвратительный бесстыдник! — безапелляционно заявила она. Альберт присел рядом с ней на корточки, тряхнул волосами и доверительно проговорил: — Если бы я был такой бесстыдник, как ты говоришь, ты бы давно уже гуляла со мной за руку, а не с Хлоповым. Ему было забавно, как возмущение во взгляде этой девчонки сменяется на задумчивость, как сосредоточенно она вглядывается в его лицо, — не соврал ли? а, может быть, пошутил? он же шутит над ней постоянно, с него станется — замечать боковым зрением, как она оборачивается и глядит ему вслед. Он шёл по ковру из короткой травы и сосновых игл, и на душе его было так солнечно и легко, как давно уже не было. Альберт загадал, что если Анастасийка догонит его сейчас, то он обязательно пригласит её на свидание, и в это мгновение чужая рука коснулась его руки.