По солнечным проводам

      Темнота. Синее солнце забыло дорогу до неба. Вместо его лучей — свет телефонных пластин, зажигающих фонарные головы людей на городской остановке, пока ветер заносит их столбы теплым от окружающего его электричества снегом.       Обычная поездка на автобусе — и вот через некоторое отсутствие времени я в деревне.       Дойти до маленького домика детства даже по темноте не составило большого труда: я была сама себе солнце, электрическое солнце, вытащенное из промерзшей, на удивление, в такую теплынь куртки. Зачем мне куртка? Зачем я вообще приехал сюда? Честно сказать, этот дом, это место не вызывало более тех радостных эмоций, какие я испытывал каждый раз, когда приезжал сюда.       Ночью, как странно, дом не был тревожным. Тих и светел он даже без зажженных внутри лампочек или свечей. Но что-то меня останавливало посреди дороги: я не хотела здесь быть, хотя прекрасно знала, кто меня встретит на пороге дома.       Стучать не пришлось: дверь, как всегда, была открыта, пока никто не лег спать. В старых сенях, заваленных грудой уже отмершего городского хлама, который привозили сюда после очередного ремонта квартир (ведь выкидывать его было жалко, мало ли, пригодится), готовила ужин бабушка. По ней и не скажешь, что ее изгрызла изнутри болезнь: обратно пополнела, была розовой и все крутилась на кухне. Болезнь выдавало только едва дрожащая рука, но бабушке это никак не мешало. Именно такой ее бодрый вид заставлял меня задуматься о побеге серьезнее.       Она не говорила со мной, только готовила. Спрыгнув шумно с кресла, оставив прогрызенную во всех местах куртку, которую мы выкинули уже несколько лет назад (что она здесь делает?), мешалась под её ногами маленькая черная такса. И этой наглой толстой морде перепадал иной раз кусочек, хотя она, что странно, даже и не ждала, когда бросят какое-нибудь лакомство.       Фонарик гаснет, дом — тоже. Потом загорается снова, но меня уже нет в доме. Мой уход словно и не был замечен. Идя к остановке, звоню маме. — Да, Лиза, куколка, что случилось? — Мам, я просил не называть меня так. — Хорошо, солнышко, но что случилось? — Я не могу остаться в этом доме. Не могу, понимаешь? Что-то гонит меня отсюда…       И сбрасываю, остановившись на полпути. Оборачиваюсь к дому ещё раз, освещая его выращенным в техникумах солнцем, бледным, но все же раздражающем живых.       Дом не шелохнулся. Сейчас, пока я была на дороге, что-то тянуло меня обратно. Может, это беспокойство за бабушку? Она ведь так и не вышла проверить, почему я ушла, она бы меня остановила. Всегда останавливала, пока ей не хватало моего внимания. Или же она уже забыла меня? А такса? Она воет, если кто-то уходит из дома, или бежит провожать… Но никого не было.       Свет фонарика падал и на соседние дома, но никто в них от неожиданного света не проснулся, не выглянул в окно, не зажёг лампу…       Я будто хотел остаться на дороге: ни в деревне, ни в городе. Мне нравилось стоять вот так и освещать ночной неприветливый поселок, зная, что день здесь никогда не наступит. Потому что здесь нет никакого дня. Даже ночи нет такой, какую я или кто-либо другой привык видеть. И все же зачем мне нужно оставаться вот так на дороге? Зачем в принципе нужна эта дорога, этот дом, который светлый без света, где сидит бабушка и такса, словно позабывшие меня.?       Но вот я уже еду назад в город в новом грязном автобусе, где освещают салон реальные лампы, а не тот свет, который мне только привиделся, пока я смотрела на деревенские дома; где тепло по-настоящему, и мне не нужна куртка, как нужна была на той летней промерзшей дороге; где множество людей, как я, с такими же электрическими солнцами, которые светят взаправду.       Высадили меня, по обыкновению, почти рядом с домом города Н-ск на улице Арбуза. Здесь до моей квартиры рукой подать. Я смотрел в последний раз на многоэтажки. Чем их окна меня так привлекали, я понять не мог, может, оттого, что окон так много, они разные, светящиеся? Или оттого, что я видел разнообразную жизнь внутри этих окон? Хотя что-то было в них похоже: во многих из них были маленькие дети на каминных полках. Что бы делать камину и его полкам в квартире? Я не знаю. Но там было много детей, все отличаются друг от друга и в то же время похожи между собой: немного побитые, стертые и такие счастливые…       Оглядываюсь на свое окно. Моя полка давно пуста, я ее почти не видел отсюда. И меня там ждали: готовили ужин при свете, накрывали на стол, зажигали гирлянды белые такие, какие мне всегда нравились.       Я так хотел и не хотел зайти, пока холодные снежинки капали у меня из глаз. Погасив телефон, все стоял и стоял перед лестницами этажей своего дома, смотрел на него с дороги, заметенной рождественским снегом, среди шуршащих фонарей, отрастивших ледяные бороды, и свет окон освещал мои глаза: тогда я вспомнил, что бабушка и такса давно умерли… А голубое солнце все шло и шло по направлению к горизонту, забыв забрать меня, и не грело. Оно не найдет пути, оно останется на дороге.