Шёпот

На дворе стоял летний день. Солнце уже давно показалось из-за горизонта и вовсе не желало возвращаться обратно. Кёка, как и то солнце на небе, приняла статическое положение и не двигалась, пока из кухни не послышался голос матери. — Кёка, уже обед! Я устала тебя ждать! Послышались шаги, и теперь уже лицо обладательницы голоса просунулось в щель слегка приоткрытой двери. Такие же тёмные, как у девочки, волосы, ярко отливающие синевой, спадали на её плечи. Кёка часто наблюдала за тем, как мама ухаживает за своими волосами, старалась делать также и искренне не понимала, почему она не любит о них разговаривать. — Мам, я только проснулась и уже устала, — проскрипела она, поднимая руки к небу, а затем прильнула ладонями к лицу и словно бы умылась воздухом, дабы постараться проснуться окончательно. Женщина рассмеялась, отворила дверь полностью и вошла. Она шла медленно, потому что сильно желала запечатлеть этот момент в своей памяти, растянуть его на как можно больший промежуток времени. Она не сводила глаз с Кёко, а когда села возле неё на край кровати, положила руку на её плечо. — Вставай, милая. Я приготовила овощи, как ты любишь. Кёко молча взглянула на мать и нахмурилась, словно собираясь с мыслями. И одна очень сильная мысль, резкая, будто нож среди тёмной ночи, словно стрела, вонзившаяся в сердце, заставила её подняться. Девочка в села в на кровати так неожиданно, что её матери показалось, будто ей стало больно. — Папа уже ушёл? — задала вопрос девочка. Они смотрели друг на друга в упор, словно бы теперь не мама с дочкой, а самые настоящие оппоненты во время молчаливого дебата. И, несомненно, Кёка побеждала в этом дебате. Почему же? Да, всё просто — она ребёнок. И сколько бы она не росла, в глазах женщины, сидящей рядом, она всегда останется малышкой Ко. — Да, милая. Скрип в голосе Кёко насторожил мать. Она ответила правду. И что? Да, девочка не успела его проводить и сильно расстроилась, потому что он опять их не увидит больше месяца. Но, может, оно и к лучшему? Это даёт стимул вернуться и обнять их. — Ты меня опять не разбудила. Кёко встала и, не желая больше видеть никого, ушла в ванную, чтобы умыться уже настоящей водой. Смыть то, что нагнетало. Что это было? Обида. Обида на мать. Злость. Злость на отца. И пустота, которую не может заполнить теперь даже полная материнская любовь. Девочка включила воду и, вместо того, чтобы умываться, смотрела на неё долго, словно бы выуживая оттуда какую-то важную мысль. Он всегда уходил не прощаясь. Руки Кёко сжались, вцепляясь в раковину. Вода, словно время, утекала куда-то мимо, в отверстие для слива, в трубы, в канализацию. Кёко подняла глаза, взгляд её метался по собственным чертам лица, будто она старалась запомнить такой саму себя, не выпустить из виду ничего, что присутствовало в ней сейчас. За светлой кукольной натурой девочки, казалось, наружу рвётся нечто тёмное, злобное. — Чуя. Это слово вырвалось откуда-то изнутри, поскольку сама она не поняла, что именно сказала, задержавшись в этот момент на своём лбу. Она перенесла опору своего тела на ноги, встала ровно, после чего потянулась за зубной щёткой, ловя себя на мысли о том, что все-таки стоит успокоиться сейчас и не пугать маму, поскольку её любовь не омрачена никакими корыстными мыслями, в отличие от её папаши, который почти не занимался её воспитанием. И это так бесило... Ну почему он не может просто зайти к ней в комнату и сказать, как сильно её любит? Или он не любит её вовсе? — такие мысли её поражали последние две недели, пока отец собирался в очередную командировку. Сейчас она думала о нём более спокойно, нежели минуту назад, когда её девичьи пальцы со злобой скреблись об край раковины, на который она опиралась. Постепенно её отпускал гнев, но мысли бродили по внутренностям с бешеной скоростью. Она вышла из ванной комнаты, закончив умываться, и прошла в сторону кухни. Мама уже ждала её за столом, с маниакальной аккуратностью раскладывая овощи в две тарелки. Что она думала? Да она просто-напросто понимала, если она сама не будет кушать, то и Кёко за завтрак не примется. — Прости... С этими словами она села на стул и придвинулась чуть ближе к столу. Накрыв вафельным полотенцем колени, девочка взяла палочки и создала видимость улыбки на своём лице. Женщина рассмотрела на лице дочери тёплую улыбку, более-менее искреннюю, даже слишком искреннюю, в отличие от той, которую она в действительности себе ожидала и рисовала в уме. Слегка удивляясь этому явлению, она повторила выражение лица за девочкой и тоже взяла палочки в руку. — Приятного аппетита, милая Ко. После этих слов она замолчала. И Кёко, и её мать ели молча, не обсуждая что-либо за завтраком, как это делалось в семьях, сегодня, с которыми они были хотя бы немного дружны (в основном это были их соседи). Они всегда ели в полном молчании, а отец вовсе с ними не принимал пищу. Он вечно был где-то не рядом. Ну, вот, опять Кёка задумалась о своём отце, которому была совершенно безразлична. Она издала тихий судорожный вздох, и на минуту показалось, что мама это заметила, а когда они встретились взглядами, эта догадка подтвердилась. — Ты расстроена, — рассудительно подытожила женщина и отложила столовые приборы, пристально глядя на дочь. — Почти успокоилась. Не хочу говорить об этом, — Кёка сдержалась от того, чтобы высказать ей всю правду, насколько бы родным для неё она не была. Да, кажется, для маленькой Кёко Изуми намечался тяжёлый день и очень насыщенный, даже учитывая то, что она довольно-таки поздно проснулась. Они снова смотрели друг на друга с матерью. Девочка, чтобы избежать дальнейших разговоров об отце с ней, встала, обошла стол и поцеловала женщину в щеку. Прикасаясь губами к материнской коже, она почувствовала, что та слегка подсохла, была ледяной. — Ты замёрзла? — задала она вопрос, хотя ответ её не особо волновал. Девочка укрыла мать пледом, а затем вернулась в свою комнату. Кровать была заправлена... Мама постаралась! Всё время делает ей только хорошее и совершенно забывает про себя. Кёка открыла шкаф и набрала воздуха в грудь, постепенно, впрочем, выпуская его обратно, чтобы не задохнуться от такого количества кислорода. Странно, теперь даже вздохи казались ей тяжёлыми. «Ну надо же... » — проговорила внутренняя Кёко в ней, и девушка взяла в руки вешалку с красивым кимоно вишнёвого цвета. Запах дорогого табака проник в комнату, пока девушка, задвинув окно ширмой, переодевалась. Она на секунду дёрнулась и прислушалась, да и принюхалась, потому что, кажется, что-то в этом явлении распознала. — Дазай? Ты? — Кёка затянула пояс, убрала ширму, возвращая её на место, и в ту же секунду столкнулась лицом к лицу с кем-то рыжим. — Чуя, — последовал ответ, — Чуя Накахара. — Чуя... — пробубнила она, опуская глаза в сторону и погружаясь в раздумья, — Как Чуя? — вдруг её глаза расширились, она взглянула на него и отшагнула. — Да, именно я. Имя ты моё выучила. Теперь пойдём. — Куда? — спросила она, но молодой человек просто схватил её за руку и выскользнул из дома в то же окно, через которой и проник. Дойдя до калитки, Чуя поднял девочку на руки и перенёс, а самому ему нужно было сделать один лишь шаг, то есть просто переступить эту ограду. Обогнув данное препятствие, Накахара поставил Кёку на землю и взглянул на неё, обводя глазами с ног до головы. — Дазай просил, чтобы я был с тобой аккуратен настолько, насколько это возможно, — он ласково улыбнулся девочке и повел её прямо, не говоря больше ничего и совсем игнорируя её любопытный взгляд. — Но почему он сам не пришёл? — спросила Изуми, словно бы стараясь глазами прожечь в Чуе дыру. — Потому что занят. Тебе не показался данный вывод логичным? — буркнул он тоном учительской неприязни. Шаги их были одинаково беззвучны, однако различались по своей скорости, потому что Чуя был намного выше Кёко. Идти пришлось совсем не долго. Они вышли на тротуар улицы, смежный с поселением, где жила семья Изуми. Однако, дом её был далеко от дороги, поэтому шум автомобилей сюда не долетал. — Тихо, тихо, ты вперёд меня хочешь убежать? — молодой человек взял за шкирку девочку, отчего та немного зависла и вернулась назад примерно на пару шагов. Дело в том, что она хотела перейти дорогу от пожираемого её любопытства: «а что там, дальше от дома? ». Да, она вышла сюда впервые, и также в первый раз столкнулась с человеком, неизвестным ей. — Извините её, она просто немного глупенькая, — вместо неё ответил пожилому мужчине Чуя, который постарался ещё сильнее взяться за край одежды Кёко, поскольку боялся, что та рванёт от него снова. Когда они, наконец, разминулись, Чуя отпустил девочку и строго посмотрел на неё, засунув руки в карманы. Он выдержал некоторую паузу, ожидая от неё хоть какие-то оправдания, но не услышав ничего, произнёс сам: — Носишься, как ненормальная, будто из дома никогда не выходила. — Дазай не водил меня никуда дальше леса. Кажется, он боится, что мне в большом громадном мире сделают больно. — Или ты всем им... — тихо и на выдохе выразился Чуя и поймал на себе озадаченный взгляд Кёко. — Кому я могу сделать больно? — серьёзно спросила она, — Я не умею это делать, а ещё учитывая, что меня вырастила забота родителей, а не их гнев... — она слегка задумалась и оборвала речь, вспоминая сегодняшнее утро. Они снова постояли в молчании, а Чуя задумался. Он положил руки на печи девочки и сёл на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Он пристально наблюдал за выражением её лица. — Дазай сказал, что ты опасна, — проговорил он. — Не мог он такого сказать, — помотала головой девочка. — Мог. Потому что ты для него дорога, и он боится не за мир, а за то, что может случиться с тобой, — Чуя кивнул, встал на ноги, отчего одно из его колен хрустнуло. Девочка хихикнула от этого звука, но тот на это не обратил ни малейшего внимания. Накахара сунул одну руку в карман, достал оттуда батончик со злаками, развернул его и откусил. Кёка не успела произнести: «А можно мне? », как отставила эту мысль, и стала наблюдать за происходящим. Молодой человек уменьшился в росте до неузнаваемости. Лицо его слегка, совсем чуть-чуть округлилось, как свойственно это детям. Чуя теперь стал таким же ребёнком, как и Кёка. — Пошли, — голос его вот только ничуть не изменился, хотя и стал тише. Чуя взял её за руку и повел через дорогу, минуя все преграды на пути. Девочка послушно шла за ним, ведь если ему доверяет Дазай, то и она сама может на него положиться. Так? Их путь занял около пятнадцати минут, когда затем они вышли на более людную улицу. Деревьев тут почти не было, а вот зданий.... Их окружали миллионы зданий, который с высока смотрели на этих детей, идущих за руки. Взгляд Чуи бегал, словно бы кого-то искал. Но, как оказалось, он был в поисках не кого-то, а чего-то. Его глаза остановились на вывеске: “CookieGava”. — Он никогда не умел придумывать названия, — пробубнил Накахара и зашёл вместе с Кёкой внутрь магазинчика. Внутри сильно пахло сладким печеньем, которыми были заставлены почти все витрины и стеллажи, но некоторые были уделены пирожным и тортам. Их встретила Гин. — Чего-то желаете, детки? — с материнским выражением лица поинтересовалась она. — Да пошла ты... Где Рюноске? — оборвал её молодой человек. — Чуя, ты что ли? Он там. Она указала на дверь, которая вела в служебное помещение. Гин вздохнула, поправила волосы, убирая их подальше под кепку, и стала наблюдать за парочкой, которая двинулась прямо туда, куда она показала. — Твоя была идея стать вот таким? — задала вопрос Гин, помогая открыть им дверь, поскольку та была заперта на ключ снаружи. — Моя. Дазай к этому тоже руку приложил. Это Кёка. Кёка Изуми. Услышав имя, Гин оставила расспросы и вернулась за прилавок, перед этим затворив за ними дверь. Когда она заговорила с вошедшим посетителем, они уже исчезли из виду и теперь стояли в полумраке коридора. Чуя отпил из фляги, которую выудил из того же кармана, что и батончик, и вернул себе прежний облик. Сделав пару шагов, он постучал в ещё одну дверь. Ему тут же открыли. На пороге стоял Рюноске, сложив руки на груди и глядя на него с укором, будто бы он сильно перед кем-то провинился. Накахару это вообще не смутило, и он, не выпуская руки Кёко, прошёл внутрь комнаты, где пахло так же сладко, однако запах этот исходил не от кондитерских изделий, а от кальяна, стоявшего на журнальном столике возле длинного дивана обшитого чёрной кожей. — Ты зачем её привёл? — спросил хозяин помещения, возвращаясь на насиженное место. — Я не оставил бы её, даже если бы Дазай был не против. Она слишком... Эмоциональна в последнее время, я должен следить за её состоянием. Чуя поднял девочку на руки, а затем усадил на высокий барный стул. Сам же не соизволил сесть, поскольку не имел доверия к этим людям. Да, даже если и имел, то совсем не большое, потому что предателей можно найти даже в кругу собственной семьи. — А мне-то здесь она зачем? С чего ты вообще решил сюда прийти? Тебе с чем-то помощь нужна? — Найти Дазая. Он пропал. — Да ты гонишь... — чуть было не потерял дар речи Рю, а затем постарался проморгаться. — Чтобы Дазай пропал отовсюду, должна быть на это весомая причина. Мы должны его найти. — А Кёко нам зачем? — Рю взглянул на нее, словно на бесполезный хлам. — Откуда ты моё имя знаешь? — вмешалась она, не стерпев такого отношения и впервые за долгое время открыв рот. — Да тебя все знают, дьяволица, — фыркнул Акутагава, затем возвращаясь к диалогу со старым другом. — Что? Я? Я дьяволица? Да что ты несёшь? — девочка соскользнула со стула, впрочем, приземлившись прямо на ноги. Глаза её наливались гневом. «Да как он посмел?!» — звучало в её голове, будто не своим голосом. Она шла прямо на Рюноске. — Убери её отсюда, Чуя. Убери! — испуганно пролепетал он, и Чуя тут же, не без смеха в голосе, хватанул малышку за шкирку, оттаскивая. — Не бесись, он просто тупой, — молодой человек снова усадил девочку обратно. — Да, извини, — процедил Рюноске, а после обратился к Чуе, — за тупого ответишь потом. — Почему не сейчас? — на лице Накахары появилась усмешка, — Ребеночка испугался? Рю промолчал. Они просидели молча чуть больше трёх минут, Акутагава пару раз потянулся к кальяну. Чуя не сводил глаз с молодого человека. — Что за идиотское название у вас на вывеске? — озадаченно спросил он, всё-таки садясь рядом с молодым человеком. — Гин придумала. Я в это вообще не лез. Кондитерская была исключительно её идеей. Я только лишь поддержал, ибо не хочу казаться плохим братом. Тем более в глазах такой прекрасной сестры. Она когда-то поддержала меня в серьёзной ситуации, когда я связался с одним из местных дилеров, а потом заработал себе среди его шайки отвратительную репутацию. Благодаря ей я выветрился и не попал за решётку. — Как? Что она для этого сделала? Неужели... — Чуя взял из коробки печенье, что была открыта перед ним. — Да, воспользовалась своим женским обаянием. Тамошний босс уже давно на неё поглядывал, ради неё был готов даже про мои грешки многомиллионные забыть. — Согласен, она действительно великолепна, — подтвердил Чуя и замолчал, когда услышал скрип двери. — Про меня говорите? — с улыбкой на лице произнесла девушка, ставя на стол торт, от которого повеяло запахом лимонного крема, — Кёка, тебе отрезать кусочек? Гин повернулась к девочке, которая уставилась на настенные часы. Странно как-то, почему часы её так привлекают? — Кёка! — Гин приблизилась к ней и опустила мягкий, словно бы материнский поцелуй на её лоб, — Будешь тортик? — Буду... — тихо произнесла она и обхватила руками шею девушки, которая тут же и сняла её с барного стула. — Тебя кто-то обидел? — нахмурилась она, сажая девочку между Чуей и братом, — Скажи, я им наваляю. — Рюноске назвал меня дьяволицей. Что это значит? Совершенно безэмоциональный голос Кёко заставил Гин с укором взглянуть на Рю. Тот же — отвёл глаза, чтобы не встретиться с сестрой взглядом. Он знал, как та любит детей, как ей дорого детское внимание. Да и Чуя тоже знал об этом, поскольку так же отвернулся и уставился на стул, на котором мгновением раньше сидела девочка. — Издеваетесь? — девушка скрестила руки на груди и переводила взгляд с одного юноши на другого, — Ещё хоть раз я услышу от неё, что вы назвали её так, я расскажу всё Дазаю. Кстати, где его носит? — она задержала свой взор на Чуе. — Понятия не имею. Можно оставить Кёку с тобой? Я поищу его, а вечером вернусь за ней, — ответил он, радуясь перемене темы. — Ладно, я буду только рада, — Гин достала нож из тумбы, вытерла его об полотенце, которое выудила из кармана фартука. Разделив торт на восемь равных кусочков, она отошла к шкафчику и принесла тарелки, на которые водрузила ровно по одному кусочку торта, после чего протянула каждому из присутствующих, а сама взяла последний из них. Посидели так, жуя, ещё пару десятков минут. Чуя знал, что времени терять нельзя, ведь Дазай мог пропасть куда угодно, с ним теперь могло статься точно также — что угодно. — Я пойду. Позаботьтесь о Кёко, — Чуя поставил на стол тарелку и вышел. Все трое проводили его взглядом. Кёко тяжело вздохнула — опять её оставили одну рядом с кем-то ей неизвестным. Она же ведь только что привыкла к Чуе, а теперь ей придётся вновь привыкать к этим двоим. Гин села возле девочки и провела по её волосам, пока та доедала последний кусочек от части торта. — Мне кажется, что он надолго, — прошептала Изуми, на что последовал очередной тяжёлый вздох обоих ребят.