Закончим сейчас

Антон - алое пятно на чистом белом холсте, багряная клякса, которую ни стереть, ни перекрасить. Случайный штрих, ошибка, которую совершил художник. Таким видел его Ромка, ибо чистая, кристально-снежная поляна окрасилась под Антоном в рубиновый цвет, словно закат, который провожали они вчера на заброшенной стройке. "Я тебя ненавижу, Петров!" - гулким эхом раздался по лесной чаще крик Ромы Пятифанова. Антон лежал на спине, и небо, в которое он глядел, было пасмурное, суровое. Снег хлопьями застилал взор, создавая белую пелену перед глазами, очки были разбиты, а вкус железа на губах чувствовался на языке каким-то терпким и тошнотворно-горьким вкусом. Парень был готов поклясться, что его кровь была сладка, как жвачка "Turbo", которую подарил ему Рома на днях. Антон поднес дрожащие пальцы к своему носу - разбит. Но точно не его сердце. Петров прокрутил в голове воспоминания, словно барабан на "Поле чудес": первая драка, ночёвки, игры в "Дурака", метание ножичков, ночные сокровенные разговоры, конфликт, снова драка, школа, приставка, заветный подарок в виде маленькой сладости... Маленькая жвачка "Turbo" заменила все пёстрые сладости, что дарила Алиса, и также заменила запах Полины... Ежевичные нотки сменились на еле уловимый запах сигарет и пороха, словно от новенького "Корсара", который Антон был готов вдыхать всю жизнь... Петрова испугала мысль, что сегодня была их последняя драка. Он не мог ясно видеть, голова кружилась, как холодный вихрь снежинок, а слезы текли из глаз сами по себе. Блондин запрокинул голову назад, обращая внимание на удаляющиеся следы Ромки. Антон захлëбывался от подступающего кома в горле, состоящего из болезненного крика. Он прокашлялся, каждая косточка ныла, не в силах больше держаться, боль взяла вверх над его контролем: - Увидимся завтра, - прохрипел Антон. Он готов поклясться, если бы удар можно было сравнить с поцелуем, то "поцелуи" Ромы были бы самыми жестокими и кровавыми. Антон знал, что это не от кипящей страсти, что засела внутри него, а от гнева. - Я... Тоже себя ненавижу. Голос Антона предательски дрожал, а удары от Ромки на его теле пульсировали все сильнее и сильнее. Лишь льдистые кристаллы воды проникали сквозь ткани его куртки, охлаждая его горячее раненое тело. Антон улыбался, потому что знал, что Пятифанов гневается не на него, а на самого себя. - Тот поцелуй... Вчера на заброшке, - уже через силу простонал Антон через нестерпимую боль. Рома остановился, обернулся, сжал руки в кулаки, оскалившись. Рома будто снова набрался ярости, но он тут же переменился, взглянув в глаза Антона. Что-то смягчило его, он подошел к лежащему блондину. На удивление, брюнет аккуратно и молча снял битые очки с парня, смахивая ещё не растаявшие снежинки с его ресниц. Пятифан чуть встрепенулся и его выражение лица приняло снова прежний облик. Левая кисть прильнула к горлу блондина, а правый кулак повис в воздухе на секунду. Антон видел перед собой его размытый силуэт и улыбнулся. Какое-то непонятное жалостливо и теплое чувство разлилось в его сердце. - Я не виню тебя, - шепнул Антон. Собравшись замахнуться, Рома остановился, тихо опустил кулак. Парень, что заставил вчера на закате выпустить наружу его израненную вселенную, лежал теперь перед ним избитый на земле по его вине. Он встал с колен и отвернулся к мрачной чаще, которая была единственным свидетелем всего происходящего. Хотелось кричать. Из глаз Ромы потекли горячие слезы. Он тихо прильнул губами ко лбу блондина и громко, с некой нарастающей угрозой, видимо, чтобы казаться сильнее, сквозь слезы прошептал: - Хорошо бьёшь, Тоша. Полина, Бяша, даже родители были удивлены, что заставило их хулигана стать таким мягким, прилежным, покладистым, добрым... Пятифан был уверен: он ненавидит Петрова, он будет бить его каждый раз, когда видит. Будет бить каждый раз того, с кем хочется быть настоящим. Потому что он не такой. Нет. Антон решительно обхватил Рому руками, прижимая к себе. Дрожь от холода смешалась воедино с биением сердца, и от предвкушения горячих объятий со "своим" хулиганом хотелось остаться тут навсегда. И снег был тоже горячий. Они оба лежали в белом поле с кровавой примесью. Антон всё ещё ждал нового удара от Ромы, но тот притих в его объятиях. "Назови меня Тошей ещё раз..." - думал Антон, но не мог произнести вслух. Рома колючий, словно игла. Он готов был поклясться, что готов принимать Рому всего целиком внутривенно. А Рома, в свою очередь покраснел, щеки стали одного тона с его одеждой и снегом. Пятифанов опустил глаза, будто прочитал его мысли. "Я же не такой... Не такой, не такой, не такой!" - кричал его разум. "Зорко одно лишь сердце, самого главного глазами не увидишь! " - слышатся в голове слова Оли, когда они читали с сестрой Антона книжку Экзюпери в гостях у Антона. Он вспомнил, как кольца сигаретного дыма кружились над запястьем Петрова, как они выкуривали за углом дома одну сигарету на двоих, а потом шли смотреть старые кассеты с мультиками Оли. Нет ничего лучше, чем смотреть Питера Пэна на мягком ковре перед телевизором с Антоном: чувствовать безграничное спокойствие и счастье, чувствовать его теплые пальцы на своей ладони. А Рома, в свою очередь, готов был поклясться, что Антон ради него пойдет на распятие. Ветер из чёрной чащи кусал плечи сквозь мокрую одежду. Пятифан вновь опустил взгляд, судорожно перебирая пальцами по очкам приятеля. Через минуту парень взял за руку Антона, помогая встать со снега. Брюнет подал поломанные очки приятелю. Линзы были треснуты, а дужка погнута. Антон кулаком вытер остатки вязкой жижи вкуса железа со своего лица. Взгляд Петрова был тяжелый, немного мутный. "Мне... Мне так... Ж-жаль," - тихо выдавил из себя Рома. Конечно же, Петров чувствовал его целиком: раскаяние, обиду. И дело даже вовсе не в слезах Пятифана, или его извинениях. Дело в том, что они знали друг друга наизусть. Блондин болезненно взглянул на приятеля, слезы на бледном лице застыли в сонет, в котором излилась река сожалений. Нежная буря снежных хлопьев, щипающий ветер и мелкая дрожь от холода составляла болезненно-сладкий отпечаток в их измученных сердцах, способных любить бескрайне сильно. Безвозмездно. Еле стоя на ногах, Антон Петров протянул другу руку, прощаясь: - Ну что, закончим завтра? - Закончим сейчас, - сказал Рома, притягивая блондина в последний, сладко-горький поцелуй.