Коснись меня

Я мягко ступаю по коридору в сторону кухни. Ноги пронзает жгучая боль от соприкосновения с напольным покрытием, но это с самого рождения моё проклятие, поэтому я давно привыкла к этому. В светлой комнате меня встречает манящий аромат еды. Мама, пританцовывая в такт какой-то своей мелодии в голове, помешивает содержимое кастрюли, пока отец внимательно читает за столом газету. — Доброе утро, солнышко, — говорит женщина, когда замечает меня, — Садись за стол, завтрак почти готов. Я послушно усаживаюсь на сидение и наблюдаю, как мама ловко переливает бульон в стакан с трубочкой, а после разливает его по тарелкам для себя и папы. — Как там твои вчерашние уроки с репетитором? — папа убирает печатное издание от лица и обращает свой взор на меня. — Очень хорошо, — я беру в руки стакан и делаю маленькие глотки тёплого бульона, — Уже завершили всю программу. Глаза родителей засветились искрами гордости и тепла, когда я говорю это. Сейчас только апрель, но, как и всегда, я закончила изучение школьного материала на пару месяцев вперёд. Они никогда не упускали возможность похвалить мою одарённость, как и сейчас: — Моя маленькая Келли — настоящая научная звёздочка, — мама едва касается моих волос, но и этого хватает, чтобы понять, как она восхищена мной, — Я очень тобой горжусь. С ярко выраженной радостью она хлопнула в ладоши и обратилась к папе, заводя с ним хвалебную речь обо мне. Я украдкой гляжу на счастливые лица родных, и понимаю, что если не сейчас, то уже никогда. Это мой последний шанс. Последний билет в поезд под названием «нормальная жизнь». Я ждала этого момента с того самого дня, когда первого сентября официально могла называться одиннадцатиклассницей, и ни за что не прощу себя, если именно в эту секунду не попытаю удачу осуществить давно вынашиваемый план. — Мам, пап, — я нарочито громко произнесла эти слова, но уже успела несколько раз передумать насчёт предстоящего разговора. Я не хочу отказывать себе в многолетней мечте, но услышать отказ боюсь намного больше, чем вообще не знать ответа, — В начале учебного года, я думала о кое-чем… — я слегка замялась, но взгляды моих родственников подбадривали меня продолжать несмотря ни на что, — В общем-то… Мне очень хотелось бы, чтобы вы исполнили мою просьбу. Я решительно настроена выучиться последний класс в школе. Комната вдруг наполнилась звенящей тишиной. От идеально вычищенной напольной плитки и до высокого потолка словно поднималась давящая аура тревожности. Воодушевленные родительские лица скрылись за гримасой отчаяния и суровости. Я напряглась, одновременно желая, чтобы кто-то из них проронил хоть слово, и яро надеясь, что они просто забудут мою громкую просьбу, снова наденут свои весёлые лица и расхохочутся, продолжая дальше расхваливать мой талант учиться. Но шли минуты, и было ясно, как белый день, что сжимающая лёгкие тишина прекратится тогда и только тогда, когда прозвучит осуждающе волнительный тон моей матери и резкий отказ отца. — Ракель Торрес, я не ослышался? — голос папы был крайне суров, что услышать от него было не такой уж большой редкостью, — Ты заявила, что собираешься подвергать весь следующий год своё здоровье опасности? Я прекрасно была осведомлена, что никто не будет рад моей прихоти. Я слишком ранима, и проблема в том, что не душевно, а именно физически. Я — настоящая редкость для обычной людской публики. Не что-то вроде древнего драгоценного рубина, а проказа, гуляющая по улицам только в те времена, когда ещё не наступило начало нашей эры. Но пусть каждое едва уловимое касание отзывается на моей коже новой кровоточащей раной, я всё-таки способна на жизнь вне стен своего дома. — Я понимаю, что вы посчитаете это бессмыслецей и даже опрометчивостью, но я тчательно обдумывала всё и уверена в своём решении, — суровость во взгляде отца слегка смягчилась, но я знала, что для него это ещё не веский довод, — Вы скажете, я до смерти уникальна, но именно из-за того, что всегда могу быть на волоске от смерти, я хочу познать этот мир, а не слечь в могилу, увидев из разнообразия всей палитры цветов только обои в нашем доме. — И ты решила ускорить свою кончину?! — в мамином голосе сочился явный упрёк, а в глазах стояли непролитые слезы. Я поглубже вдохнула в себя распертый напряжением воздух, зная, что сейчас мне предстоит пройти все круги пламенного ада в виде разных стадий этого непростого разговора. — Мне семнадцать, мам, — совершенно спокойно говорю, в глубине души надеясь, что это спокойствие передастся и ей, — И это та пора, когда подросток понимает, что до его взросления и самостоятельной студенческой жизни осталось всего ничего. Не спорю, я больна, но это не может заставить меня быть для вас обузой на всю жизнь, — я вижу, что они хотят протестовать, но незамедлительно продолжаю, — Ко всему прочему, я не хочу, чтобы моя чересчур нежная кожа мешала мне жить той жизнью, которую проживает нормальный человек. Даже бабочка летает, несмотря на хрупкие крылья. Бабочка… Каждый восхищён изящностью и пёстрыми крыльями этого насекомого, но не я. Потому что именно это существо охарактеризовывает мою болезнь. Синдром бабочки или буллезный эпидермолиз, если говорить по-медицински, — когда твоя кожа настолько нежная, что любой физический контакт приводит к нестерпимой боли и кровавым отпечаткам, не затягивающимся долгое время. Они всё ещё молчат, обдумывая мои слова. В их карих глазах мелькает растерянность и сомнение. Моя речь однозначно заставила их подумать над моей мольбой, но этого всё ещё недостаточно для безоговорочного «да». — Просто поймите меня, — жалобно пропищала я, пуще прежнего стараясь растопить этот страх в их сердцах, — Мне претит мысль, что мое существование заточено в эти стены. Каждый раз, когда я вижу в окне людей, я чувствую себя неполноценной, потому что жизнь даровала твёрдую броню всем, оголив меня, — я отчаянно пыталась достучаться до родителей и видела, что медленными шагами иду верной дорогой, — Я хочу восполнить это, хотя бы тем, что смогу жить, как все. Я пообещаю вам, что буду возвращаться домой с количеством ран не более тех, что получаю дома. Только умоляю разрешить мне пойти в школу. Из-под густых ресниц я взглянула на отца. Его некогда поджатые от скептизма губы сейчас были слегка закушены — так же, как и всякий раз, когда он над чём-то глубоко задумывался. Насыщенного цвета кофейные глаза смотрят в никуда, но отнюдь не выглядят пустыми. Наоборот, в них словно мелькает тысяча мыслей. Я прекрасно знала это взгляд. Совсем скоро он капитулирует, сдавшись моей воле. Мама нервно терзала бедный локон медно-рыжих волос, метаясь взором между мной и папой. Мне бы только заполучить отцовское одобрение, и она тут же будет согласна, потому что она всегда принимала его решения, считая их разумными. — Кэрри, — уже спустя пару минут папа позвал её, что означало только одно — он принял решение, и каково оно не было, изменить его не будет ни в чьих силах, — Нужно обсудить. Наедине. Повторять дважды не стоило. Я аккуратно коснулась трубочки губами и, допив остатки бульона, ушла в том же направлении, что и пришла. Моим единственным развлечением дома были книги, но даже к ним нужно было касаться с необычайной осторожностью. Помню, как первое время, их страницы всегда резали пальцы, когда я беспечно переворачивала их, забывая, насколько острыми могут быть края. Я пробегаюсь взглядом, по многочисленным полкам, беру непрочтенный детектив Агаты Кристи и раскрываю книгу. Углубляюсь в строчки, уверенная в том, что ближайший час ответов ещё не услышу, но не успела прочитать и десяти страниц, как на первом этаже послышался громкий окрик матери. Её голос был твёрдым. Значит окончательное решение принято обоими. И оно едино. Я спускаюсь по лестнице, нервно бегая взором по настенным фотографиям. Из каждой рамки мне улыбались мои родители и я, где мы были в разных локациях, но, конечно же, в стенах этого дома. В сердце появилась надежда, что когда-то здесь всё-таки окажется наш снимок вне дома. Я вновь прошла на кухню, но остановилась на пороге, почему-то боясь пройти дальше. Мне казалось, что если я ступлю на территорию просторной комнаты, то уже не смогу обратиться в бегство при отказе. Я до чёртиков ждала согласия на эту безумную авантюру, но всем естеством понимала, что зря. — Вильям, — мама мягко тронула отца за плечо, понимая, что его молчание слишком затянулось. Он ещё несколько секунд решительно смотрел в мои глаза, давая этим знать, что ответ, который мне предстоит услышать, переосмыслению не подлежит и, наконец, начал свой монолог: — Это крайне опасная затея. Ты сама это понимаешь. Но ты права. Держать тебя дома, как птицу в клетке, крайне несправедливо по отношению к тебе, — его глаза смягчились и подобрели, от чего он показался на пару лет моложе. Моё сердце заликовало, грозясь и вовсе вылететь из груди, — Я обещаю отпустить тебя учиться, но до первой серьёзной травмы. Считай, это твой шанс показать, что ты действительно достаточно самостоятельна, чтобы защитить своё тело. Всё внутри меня перевернулось и, будто бы, пустилось вскачь. На короткое мгновение мне даже привиделось, что я взорвусь сотнями ярких фейерверков от счастья. Внутренние органы разом ухнули, словно от адреналина, а мозг запутался в собственных извилинах и моих беспорядочных мыслях, настолько мне не было покоя от нахлынувшей радости. Я хотела податься к отцу и сжать его в своих крепких объятьях, но осознание того, что для меня они убийственны, подавило сумбурный прилив нежности. — Боже, это лучший подарок в истории моей жизни! — я уверена, моё лицо сияло ярче ослепляющих лучей солнца, потому что восторг, который испытывала сама, сейчас видела и в улыбчивых лицах родителей. Бабочка достаточно повзрослела, чтобы расправить свои тонкие крылья.