Saudade

      Темнота уже начала окутывать лес, когда Феликс и его мать осторожными шагами направились к гламуру, надежно скрывавшему лагерь от глаз окружающих. Группа вернулась в Академию через портал, который Минхо наколдовал уже во второй раз за сегодня, телепортировав всех обратно в комнату для совещаний, где они находились ранее. И снова, когда они благополучно перешли на другую сторону, Минхо потерял сознание, так как не успел восполнить все свои силы. Но Чан успел подхватить его, на мгновение усадив Гюхуна, подхватил на руки и незаметно отнес в комнату Джисона, чтобы тот отлежался, благо, что никто, похоже, не заметил вырубившегося Мага и не задался вопросом, что они делали в этой комнате.       Несмотря на то, что было еще очень рано, они договорились разойтись по разным комнатам. Хёнджин осторожно отвел Сынмина к себе, спросив у Чонина, не будет ли он против, если в этот раз тот останется с Сынмином наедине. Молодой волк, как правило, отчитывал себя за то, что не уделяет Сынмину все свое внимание, но Чонин понял, что между ними должен состояться разговор, и сказал, что на эту ночь он вернется в дом стаи, а утром придет обратно, за что получил благодарную улыбку от Вампира и обещание покормить его завтра.       Чан отнес Гюхуна в его комнату, Сумеречный охотник по-прежнему надежно сидел у него на спине, а Джисон уже скрылся за дверью спальни, чтобы позаботиться о Минхо. Арым сказала, что поработает в своем кабинете, хотя все они знали, что это, скорее всего, означает сбор информации для Мятежа.       Феликс и Чанбин остались в коридоре. Калли, очевидно, не вернулась с ними, так как ее не было в комнате для совещаний. Казалось бы, зачем возвращаться сюда, если Феликсу придется вернуться в лагерь, чтобы повидаться с Боа и обсудить все, что нужно, но они не могли рисковать, что кто-то увидит, как они выходят из комнаты для совещаний без Феликса, и это вызовет подозрения, что там происходит не настоящее совещание, а что-то другое. Так они и оказались в черной Mazda CX-3 Чанбина, ехавшей к опушке леса, откуда они вернулись раньше.       На протяжении всей поездки Феликс не выпускал руку Чанбина из своей, а Сумеречный охотник лишь изредка отпускал ее, чтобы переключить передачу. Чанбин, пытаясь успокоить Феликса, постоянно проводил пальцами по костяшкам его рук. Выйдя из машины, Феликс подождал, пока Калли на опушке леса не заметит его, и только потом повернулся к своему парню, зная, что Чанбин с ними дальше не пойдет. — Спасибо, что довез меня до сюда. Я мог бы просто пройтись. — Ты хочешь, чтобы я позволил тебе пройти двадцать пять километров пешком по каким-то окольным путям, пока еще и темнеет? Ага, я вот так не думаю, Ликс, — Чанбин бездумно ответил, целуя кончик носа Фейри, прежде чем выйти и повернуться, чтобы закрыть дверь машины. — Эй, Ликс? — Ммм? — Я люблю тебя, прекрасный. — Я тоже люблю тебя, Бинни, — Феликс признался, только начиная привыкать к подобным романтическим словам.       Помахав напоследок рукой и взяв с Чанбина обещание заехать за ними, когда они закончат, Калли и Феликс отправились через лес, причем Калли уже достаточно хорошо знала дорогу, чтобы находить ее даже в темноте. Пройдя квалификацию Равна и остальных, которым предстояло сменить кого-то на следующую смену, Фейри прошли сквозь гламур к палатке, где, как они знали, их ждала Боа.       Калли и в этот раз удалось получить столько же внимания и приветствий, большинство из них спрашивали, что она делает здесь так поздно, ведь она всегда уходила в Академию примерно в это время, чтобы успеть вернуться и пожелать Феликсу спокойной ночи. Она просто поклонилась им и направилась к шестой палатке слева, отодвинув матерчатую дверь и обратившись к Боа, чтобы спросить, можно ли войти. — Да, да, входите давайте! Устраивайтесь как вам удобно!       Боа вышла из маленькой комнатки в боковой части палатки, одетая в атласную рубашку рубинового цвета и черную юбку длиной до колен. Феликс был вынужден признать, что она была одной из самых потрясающих Фейри, которых он когда-либо видел. Жестом пригласив их войти, Боа села за накрытый перед ними стол, в центре которого стояли многочисленные гарниры, а перед двумя свободными местами слева от Боа стояла миска с самгетаном, предположительно для двух гостей. — Спасибо, что сделала это все, Боа. Я очень ценю, что ты нашла время, чтобы поговорить с Феликсом и мной, — пропела Калли, получив смирый кивок от женщины, которая повернулась, чтобы улыбнуться Феликсу. — Могу я спросить, что мы будем обсуждать? — тихо поинтересовался Феликс, не желая больше продлевать ощущение тревоги. — Горошинка, — Калли начала, опустив свои столовые приборы после того, как приступила к еде. — Я попросила Боа поговорить с тобой, потому что недавно мы узнали кое-что, объединившее нас. В плане, кое-что семейное. — Я не понимаю, — Феликс пробормотал, пытаясь понять, к чему именно клонит его мать, как они могли быть связаны с дикой Фейри, такой как она.       Не успела мать объяснить, как в голове Феликса вдруг включилась лампочка, и он пришел к единственному логическому выводу, который мог быть возможен. — Моя мать была младшей сестрой твоего отца, — Боа объяснила, поймав ложку, которая выпала из рук Феликса от неожиданной новости. — Моего отца…       Это было последнее, что он ожидал услышать — что он наконец-то нашел связь с отцом, что-то, кроме рассказов матери или ужасных шепотков тех, кто живет в измерении Фейри. Перед ним сидела та, кто знала его, та, кто любила его, та, кто была частью его семьи, чего Феликс жаждал всю свою жизнь. — Вы родственница моего отца? — Феликс повторил, убедившись, что в первый раз услышал правильно. Получив подтверждающий кивок от Боа, Феликс сжал кулаки и спросил то, что его интересовало больше всего. — А он…       Феликс понимал, что это бессмысленный вопрос, но все же не терял надежды. Хотя ему самому было всего двадцать два года, но это по меркам измерения Фейри. Здесь время шло по-другому. Почти в три раза быстрее. Феликс знал это. А Фейри, жившие в этом измерении, старели точно так же, как и люди, и жили примерно столько же. Именно так и будет стареть сам Феликс до конца своих дней, ведь он никогда не вернется в измерение Фейри.       Из тех случаев, когда он слышал эту историю, его мать говорила, что она отправилась в человеческое измерение, потому что любопытство взяло верх. Это было в середине пятидесятых годов в человеческом измерении, совсем другое время, нежели сейчас. Она была уверена, что в человеческом измерении есть много вещей, с которыми она никогда не сталкивалась, и знала, что не будет удовлетворена, пока не испытает их. После долгих поисков она остановилась в закусочной, чтобы попробовать человеческую еду, о которой так много слышала. Она никак не могла понять, что ей нужно делать, чтобы получить ее, и в итоге выглядела очень потерянной, стоя посреди заведения, так что люди стали странно на нее поглядывать. Но этого оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание молодого человека и его друзей, сидевших в одной из кабинок дальше в ресторане, и он подошел и спросил, не нужна ли ей помощь, шепнув ей на ухо, что удивлен, увидев в таком месте Фейри из Королевского рода.       Остальное, как говорится, уже совершенно другая история. Они провели вместе три недели, и им хватило этого короткого времени, чтобы полностью влюбиться в души друг друга. На этом Калли всегда обрывала разговор, не желая думать о том, что ей придется оставить его отца и вернуться в место, где с ней так ужасно обошлись за годы, проведенные в измерении Фейри. Феликс никогда не просил ее продолжать.       Но это было очень давно, более шестидесяти пяти лет назад по человеческим меркам. В человеческом измерении его отец состарился бы гораздо быстрее, чем в измерении Фейри. Даже если ему было двадцать, когда его мать познакомилась с ним, это все равно означало, что его отцу на данный момент было бы за девяносто. Он мог быть еще жив, многие люди доживали до такого возраста, но когда он увидел взгляд матери, говоривший о том, что ей так и не удалось поговорить с любовью всей ее жизни, он понял, что уже получил ответ. — Он умер, к сожалению. Много лет назад, — Боа ответила, понимая, что Калли трудно выразить то, что она чувствует. — Он ушел во сне, очень спокойно. — То есть, ему так и не удалось узнать, кто я такой. Что я вообще был жив. Он так и не узнал, что я был его сыном.       Именно этого он хотел, когда сбежал в человеческое измерение все эти годы назад, в ту ночь, когда на него напали те Примитивные, когда Арым нашла его и их связь укрепилась. Он отправился туда, чтобы попытаться найти своего отца после того, как поссорился с Калли и сбежал. Единственная проблема заключалась в том, что у него не было никаких зацепок, абсолютно никакой информации о том, где его искать, но он думал, что что-нибудь найдет. Человеческое измерение не может быть таким большим.       Конечно, на деле все вышло иначе. Феликс просто хотел узнать своего отца и, что еще важнее, хотел, чтобы отец узнал его, гадая, сможет ли он полюбить и принять его так, как не любили другие в измерении Фейри, даже если он был Диким Фейри, тем, кого, как сказала ему Королева, невозможно полюбить. Но ему так и не представился такой шанс: страх перед человеческим измерением помешал ему когда-нибудь вернуться сюда ради эгоистичной цели — найти кого-то, кто заботился бы о нем так же, как его мать. — Ох, мой любимый, мне так жаль.       Сердце Феликса защемило от этого треска, который прервал голос его матери, когда она извинялась. Борясь с собственными страданиями, Феликс поднял голову и увидел, как на ресницах Калли заблестели слезы, тут же скатившиеся по щекам. Она раскаивалась, это было ясно и Боа, и Феликсу, но ее сын видел что-то еще, что-то сродни страху. Она боялась, что сын будет винить ее за то, что в его жизни не было отца. — Я знаю, что должна была сказать ему о тебе. Я должна была вернуться и рассказать, что у него будет сын, прекрасный и храбрый, которым я горжусь каждый день своей жизни, и не важно, что мне сделает Королева. Ты заслуживал знать, кем он был, а он заслуживал знать тебя. Он бы так любил тебя, я знаю это. Прости, что скрыла тебя от него. Я не знала, что его уже нет. Я буду жалеть об этом до конца своей жизни.       Осторожно отодвинув стул, Калли посмотрела на сына, слезы исказили ее взгляд, но только успокаивающие руки Феликса, обхватившие ее за плечи, заставили их остановиться, нежно погладив ее по спине. — Нет, Матушка. Это не твоя вина. Если бы Королева Благих не наказала тебя за влюбленность, мы могли бы вернуться сюда вместе и увидеть его снова. В любом случае, винить нужно только ее. Не волнуйся. Я не виню тебя за это. Если ты его любила, то я понимаю, что он был хорошим человеком. Из-за этого я горд быть его сыном. И я всегда горд, что являюсь твоим сыном.       Калли не могла не рассмеяться над бескорыстной душой своего сына. Его эмоции могли бы привести его в совершенно другое русло, зная, что одна из его мечт никогда не сбудется, потому что она запретила ему когда-либо искать своего отца, боясь того, что Королева сделает с ним, если узнает, что он общался с Диким Фейри, продолжая служить ей. Конечно, она должна была лучше знать своего сына на этом этапе. — Мой идеальный мальчик, — Калли ухмыльнулась, обрамив его лицо в свои ладони и пробежав большими пальцами по звездам, рассыпанным по его щекам, разместив по поцелую на каждой из них, прежде чем вытереть свои. — Ты чрезвычайно похож на него, я думаю.       Трогательный момент между матерью и сыном подошел к концу, когда Боа заговорила, в ее глазах было столько восхищения связью между Феликсом и Калли, осознавая, что это было что-то редкое и настолько прекрасное. — Я вижу там много его черт в тебе, это странно. Конечно, ты внешне похож на него, веснушки тебя выдают, — сделала комплимент Боа, улыбнувшись еще сильнее при виде Феликса, трущего пальцами все свое лицо. — Но твой дух, добрая душа в тебе… Я чувствую это, она такая же, как у него.       Феликс знал, что он похож на своего отца, поэтому многие Фейри в измерении Фей смотрели на него свысока, считая, что он не соответствует их стандартам красоты, особенно из-за веснушек, покрывающих его щеки. Но услышать от человека, знавшего его отца, что у них одинаковый характер, действительно подняло ему настроение — иметь такую связь с человеком, которого он никогда не встречал, но по которому испытывал необъяснимую тоску. — Но могу я сказать тебе кое-что? Ты знаешь, что твоя мама любила его, но ты должен знать, что он тоже любил ее, больше, чем кого либо.       Калли всегда подчеркивала, как сильно она любила его отца, и всегда говорила, что уверена, что он тоже ее любил, но это могло быть просто мимолетным романом, который для него был не более, чем приятным воспоминанием. Однако, похоже, это было не так. По-видимому, для его отца это тоже значило гораздо больше. — Он часто рассказывал мне эту историю, когда я ребенком садилась к нему на колено и умоляла прочитать мне волшебную сказку. Историю о самой обворожительной Фейри, которую он встретил по чистой случайности, как ему удалось провести с ней очень мало времени, прежде чем она вернулась к себе домой, но что это было самое волшебное время в его жизни. Он рассказывал мне, как знал, что никогда не полюбит кого-то так же, как ее, за всю свою жизнь. И это было правдой. После того, как он влюбился в твою маму, он больше никогда никого не любил, никогда не женился, никогда не имел собственную семью, потому что знал, что никто не сравнится. Он всегда заканчивал историю надеждой на то, что духи природы позволят ему хоть раз снова встретить свою любовь.       Это вызвало душераздирающий смех у Калли, и Феликс знал, что она тоже очень хотела бы увидеть человека, который ей был дорог, но также понимал, что пока ее сын находился под контролем Королевы, она не могла сделать ничего, что могло бы той не понравиться, из-за страха навлечь на себя ее гнев и вред Феликсу. — Вот, Феликс.       Достав из кармана маленький квадратный листок бумаги, Боа протянула его молодому человеку через стол. Сначала он не понял, что это такое, но когда перевернул листок, его глаза автоматически заслезились, а пальцы осторожно обвели края фотографии, как будто он боялся ее испортить.       На черно-белой фотографии была запечатлена его мать, мило улыбающаяся, немного моложе, чем сейчас, с обнявшим ее за плечо мужчиной, который смотрел ей прямо в глаза. Его волосы едва касались плеч, судя по всему, они были более темного оттенка, а мать зачесывала их за ухо своими изящными пальцами. У Феликса был его нос, это было ясно видно, и веснушки, рассыпанные по щекам, заставили сердце Феликса забиться чаще, когда он понял, что действительно унаследовал их от отца.       Они стояли на лугу, и, несмотря на отсутствие цвета, Феликс мог сказать, что солнце освещало красоту цветов, но ничто не могло сравниться с выражением чистой любви и преданности на лицах двух влюбленных на фотографии. — Это он? — Красивый, правда? Прям как ты, — Калли посмеялась, присоединяясь к сыну рассматривать фотографию, очевидно переживая вновь воспоминание, свершившееся очень-очень давно. — Он всегда носил это с собой, желая держать поближе к сердцу, — говорила Боа. — Нас свела настоящая судьба, когда я встретила Калли в лагере и услышала, как ее выгнали из измерения Королевы. Немного ее прошлого всплыло, слишком много вещей совпали, и я поняла, что нашла потерянную любовь моего дяди. Это фото было найдено в его вещах, и я не нашла в себе сил выбросить его. Оно твое, если хочешь. Он все равно хотел бы, чтоб оно было у тебя. — Спасибо, — прошептал Феликс, радуясь тому, что наконец-то узнал часть своей истории с другой стороны семьи, прижимая фотографию к груди, как будто это была самая ценная вещь в мире. Он будет хранить ее в безопасности, чтобы всегда была возможность оглянуться назад на время, когда он знал, что родился в семье, которая так его любила, даже если его отец больше не был рядом, чтобы сказать ему это сам. Он уже знал. Феликс видел в его глазах, что он любил бы его так же сильно, как и его мать. — Боа… могу я попросить вас об услуге? — Конечно, Феликс, — взбодрилась женщина. — Не могли бы… не могли бы вы рассказать мне какие-нибудь истории с ним? Просто чтобы я мог нарисовать свою собственную картину в голове, каким он был… — Звучит, как хорошая идея. Так, с чего же начать? — Боа задумчиво хмыкнула, давая знак остальным, чтобы они приступили к еде, теперь, когда их воспоминания были обменены друг с другом. — Как насчет того раза, когда он хотел поменять цвет волос моей маме, но случайно сделал ее лысой?

_______________

— И что же ты собираешься сделать?       Гюхун перестал поправлять одеяло на своей кровати после того, как Чан уложил его на нее. Было еще относительно рано, время приближалось к восьми часам, но день был чрезвычайно длинным, и Сумеречный охотник не хотел ничего, кроме как зарыться под одеяло и просто обдумать все, что он узнал сегодня от Арым. — Ну, я думал, что лягу в кровать, но, судя по твоему тону, я не настолько удачлив, — Гюхун фыркнул и сердито посмотрел на Чана, как будто спрашивая, почему тот стоит с руками в боках, как родитель, ругающий своего ребенка. — Ты знаешь процедуру. Нужно проверить все твои раны, нанести мазь, и тебе нужно заняться своей физиотерапией. — Ой, ну же, Чан. Это нельзя пропустить сегодня? Это не убьет меня, — проскулил Гюхун, как ребенок, каким Чан его и видел.       Обычно каждый вечер Арым отводила его в реабилитационную комнату, которая была частью медицинского корпуса. Там она быстро осматривала все раны Гюхуна, чтобы убедиться, что его заживление идет в правильном направлении, накладывала новые повязки и помогала ему выполнять некоторые упражнения, чтобы его тяжело травмированная нога снова начала работать в полную силу. После всего, что они пережили сегодня, Арым, казалось, забыла об их вечерних тренировках, и Гюхун был ей за это немного благодарен, потому что физиотерапия была болью в заднице. Хотя она не причиняла боли как таковой, она была определенно утомительной; Гюхун предполагал, что так и должно быть, но думал, что сегодня вечером ему удалось уйти от нее. Вряд ли, учитывая, что Чан уже несколько раз приносил его на процедуры к Арым и обратно, терпеливо ожидая снаружи, пока Гюхун не закончит. — Конечно, я не возражаю, пропусти, если хочешь, — заметил волк, преувеличенно пожимая плечами, что заставило Гюхуна улыбнуться, увидев, как легко убедить Чана в чем-то подобном. — Это значит лишь то, что мне придется везде таскать тебя чуть дольше, поскольку, сам знаешь, твоя нога будет заживать дольше.       Застонав достаточно громко, чтобы люди в конце коридора, вероятно, услышали его, как он и хотел, Гюхун упал на кровать, понимая, что потерпел поражение, когда сказал Чану, что ненавидит, когда его таскают по окрестностям днем и ночью.       И вот так, Гюхун оказался лежащим на спине, а Чан склонился над ним, чтобы помочь ему выполнить упражнения, которые Арым заставляла его делать каждую ночь. Он пыхтел и сопел во время упражнений, благодарный за то, что Чан был гораздо более нежен, чем Арым, боясь причинить ему боль. Когда они закончили, волк поднял Гюхуна на ноги, слегка надавив на его ногу и зашипев от ее напряженности. — Все еще болит? — Немного, ничтожно по сравнению с тем, как это было сначала, — Гюхун заверил его, пошевелив пальцами ног, и прыгнул обратно на кровать, порадовавшись, что все закончилось.       Он снова потянулся через кровать, чтобы залезть под одеяло, но его остановила рука на плече, которая мягко повернула его лицом к Чану. — Сними свою футболку.       Просьба была настолько неожиданной, а его тон настолько невозмутимым, что мозг Гюхуна в миг закоротило, он подавился воздухом и прикрыл свою одетую грудь, словно защищая какую-то невинность. — Ч-что? — Нужно проверить твою рану на животе, Гю. Которая, знаешь, самая ужасная? — пояснил Чан, тряся в руке маленькую баночку с мазью, которую он должен был нанести на рану, чтобы подчеркнуть свою мысль. — Ты стесняешься? Чего я там не видел.       Гюхун был больше потрясен тем, что, по его мнению, Чан пытался в порыве эмоций спровоцировать что-то еще, а его румяные щеки выдавали его желание отшутиться. Однако то, что сказал Чан, было правдой, и не было ничего постыдного. Они встречались более двух лет, черт возьми, он же не впервые видел его без футболки. — Да, но это когда… мы были…       Не желая больше разглагольствовать, Гюхун просто сдался и стянул футболку через голову, поморщившись, когда сделал это слишком быстро. Рана сама по себе зажила почти идеально, но мышцы все еще были напряжены в том месте, где демон провел когтями по его груди, оставив на коже неровную линию. Зная, что Чану будет легче, если он будет стоять, он поднялся, балансируя на здоровой ноге и держась за правое плечо волка для равновесия.       И, как всегда, прикосновения Чана были такими нежными, такими мягкими, как будто он боялся, что, если он окажет большее давление на кожу Гюхуна, тот разлетится на миллион кусочков. Альфа протянул руку, прослеживая в воздухе место, где нужно было нанести лекарство, пальцами скользя по длинной красной линии, которая пересекала грудь старшего. Тем не менее, Гюхун не удержался и отшатнулся, когда кожа волка коснулась его собственной. — Прости, я сделал больно? — Чан занервничал, отскочил на шаг назад, подняв руки в воздух, и белая мазь начала стекать по его пальцам. — Нет, нет, просто она очень холодная, — рассмеялся Сумеречный охотник, потянув Чана за руку, чтобы тот продолжил свою работу, но не прежде, чем он растер крем на пальцах и согрел его. — У тебя останется чертовски огромный шрам, независимо от того, сколько этой шняги я нанесу. Они конкретно пометили тебя. — Ага. Как напоминание не быть снова таким же беспечным. — Гю, ты не был беспечным. Ты пошел помочь кому-то, кто, вроде как, был в беде. — И я беспечно побежал в ловушку.       Было бессмысленно спорить с упрямым Сумеречным охотником. Он продолжал повторять, как глупо с его стороны пытаться помочь кому-то, когда он был совсем один, потому что это означало, что он не только подвергнет себя ненужной опасности, но и подвергнет ей невинного человека, поскольку не сможет защитить его, если будет сосредоточен на борьбе с демонами. — Ты всё помнишь? — Чан спросил тихо, хотя он имел в виду не только тот вечер.       Он слушал эту историю снова и снова: как появился Азазель, что он сказал Гюхуну и как натравил на него свою орду демонов, пытаясь найти в поступках Высшего Демона какие-то подсказки. Теперь Чан просто спрашивал, что чувствовал Гюхун в ту ночь, помнит ли он боль, которая оставила на его теле такие ужасные шрамы. — Да, помню. Я честно думал, что умру в тот вечер, — Гюхун выпалил, оторвав взгляд от пола, когда Чан прекратил свои ласки. — Всё, о чем я мог думать, это тот факт, что мне не удастся попрощаться со всеми, сказать им, как много они для меня значат. Что я люблю их больше, чем что-либо в этом мире. И что мне жаль.       Чан не был полностью уверен, что все это относится к нему, но он знал, что последнее сожаление было направлено на него. Ничто в этом мире не смогло бы утешить его, если бы у него отняли Гюхуна, не дав им помириться, положив конец их отношениям таким образом, без какого-либо завершения. Это было бы невыносимо, но ему не нужно было беспокоиться. Гюхун стоял перед ним, немного помятый, но все еще целый и невредимый.       Волк, казалось, не осознавал, что он просто смотрит на Гюхуна, пока не почувствовал легкое прикосновение к своему лбу, сосредоточившись на пальцах Гюхуна, которые убирали одну из его сбежавших серебристых локонов на место. Только тогда он заметил, что его рука тоже задержалась на талии Сумеречного охотника, его хватка была почти болезненной, поскольку его подсознание думало о том, как он едва не потерял Гюхуна той ночью.       Тишина танцевала вокруг них, отгораживая от остального мира, пока они просто смотрели друг на друга, действительно смотрели друг на друга впервые за долгое время. Чан запомнил каждую черту и изгиб лица Гюхуна, вспомнил одну из первых ночей, которые они провели вместе, когда старший легко заснул, а у волка началась бессонница. В такие ночи Чан обычно вставал и занимался чем-нибудь полезным, но в эту конкретную ночь он решил остаться рядом с Кюхуном, запоминая каждую мелочь на лице Сумеречного охотника, которую он никогда не хотел забыть.       И теперь он снова был здесь, почти в другой жизни, и если с каждой секундой он все ближе подбирался к лицу Гюхуна, то это было против его воли. Всегда существовала какая-то притягательная сила, именно поэтому волк Чана отреагировал так, как тогда, когда впервые увидел Сумеречного охотника в конференц-зале. Он не мог сопротивляться, и, несмотря на прошедшее время, сейчас все было так же: притяжение к Гюхуну было слишком сильным, и он оказался всего в сантиметре от лица старшего, а зверь внутри него просто умолял его сократить расстояние и сделать последний прыжок. — Эй, Гю, не хочешь поужинать перед тем, как вы— О боже! Простите! Я должен был постучаться!       Комичное и своевременное вмешательство Чанбина, в результате которого Чан практически взлетел в воздух и оказался на расстоянии добрых полутора метров от Гюхуна, хотя старший, похоже, не очень-то и преуспел, потеряв равновесие, теперь, когда он больше не держался за Чана, упав на кровать и схватившись за футболку, чтобы сохранить приличие, как будто Чанбин не видел его без одежды за двадцать три года, что они жили вместе. — Я не хотел вас прерывать. Просто Ликс ушел и никто больше не хотел со мной есть и я-я должен был постучаться, — Чанбин бормотал, стоя спиной к двум молодым людям с красными лицами, как будто он застал их за чем-то гораздо более непристойным. — Ты ничего не прервал, Бин, — Гюхун возразил, быстро надев футболку и пригладив волосы, которые растрепались при падении. — Т-ты хотел, чтобы мы поужинали с тобой? — Да, если хотите. Если есть что-то еще, вам лучше заняться— — Нет, нам нечем больше заняться! — Чан добавил немного слишком громко, протянув руку к Гюхуну, чтобы помочь ему подняться, но полностью избегая его взгляда.       Чан решил проигнорировать многозначительный взгляд Чанбина, когда помогал Гюхуну выйти из комнаты и направиться в столовую. Казалось, что его тело на мгновение обрело собственную волю, и он задался вопросом, что бы произошло, если бы Чанбин не прервал их. Это был слишком рискованный шаг, и он не мог допустить, чтобы это повторилось.       По крайней мере, пока. Для них еще просто не настало время.

_______________

— Поговори со мной, ангел.       Сынмин обнаружил себя сидящим посреди комнаты на стуле напротив Хёнжина. Он знал, что рано или поздно им придется поговорить о его вспышке эмоций в комнате для совещаний ранее в тот же день. Так пообещал Хёнджин, но Сынмин думал, что они будут обниматься в постели и просто извиняться друг перед другом. Однако Хёнджин взял два стула, которые стояли у маленького столика в углу комнаты Сумеречного охотника, поставил их друг напротив друга, усадил Сынмина на один, а сам сел на другой. Это определенно создавало гораздо более серьезную атмосферу, чем ожидал Сынмин, но, возможно, это было необходимо. — Ты все еще злишься на меня.       Это не был вопрос. Это было утверждение, которое заставило Сынмина воскликнуть в замешательстве, почему Хёнджин мог подумать о таком. Он уже извинился перед Вампиром и другими друзьями за то, что набросился на них из-за этого, признав, что понимает, почему они держали это в секрете. Поэтому он не видел причины, по которой Хёнджин мог подумать, что он еще не пережил это, как зрелый взрослый человек, которым он был. — Что? Я не… злюсь. Я просто— — Ты злишься и у тебя есть полное на это право, — Хёнджин утешал его, поглаживая большими пальцами тыльную сторону рук Сумеречного охотника. — Я утаивал от тебя то, что ты должен был знать, то, о чем ты говорил во многих ситуациях, что имело для тебя большое значение. Это нормально, что ты злишься. Нормально быть не в порядке.       Все это было гораздо важнее, чем сам Сынмин, и он повторял это в своей голове как мантру после того, как взорвался и накричал на всех своих друзей. Он не должен был злиться из-за этого. Информация, которую от него скрывали, не была скрыта из злобы или потому, что ему не доверяли, а для его же безопасности, для безопасности многих людей. На кону стояли не только его прошлые воспоминания, но и судьба всего Сумеречного мира, так какое право он имел злиться на тех, кто прожил в нем всю свою жизнь, за то, что они скрыли от него такую информацию? Никакого. Он не имел права злиться на них.       Так почему же он все еще злился? — Минни, ты человек. Сумеречный охотник тоже, да, но все еще человек. У тебя есть чувства, и иногда их нужно выпускать. Если ты продолжишь себе врать и говорить, что ты в порядке, ты будешь подобен тикающей бомбе, никто не знает, когда ты взорвешься. И это будет хуже, чем было сегодня. И это принесет вред, не только тебе, но и твоим отношениям с другими, и я знаю, что ты этого не хочешь. Поэтому поговори со мной. Расскажи, что у тебя на уме.       Было бесполезно лгать Хёнджину о таком. Для Вампира Сынмин был, по-видимому, открытой книгой, его историю постоянно читали глаза, вглядывающиеся в глубину его души, не прилагая к этому особых усилий. — Почему я себя так чувствую, Джин? — Сынмин раздраженно вздохнул, запрокинув голову и схватившись за волосы. — Как, ангел? — Как будто я обижен всеми. Этот назойливый голос на задворках сознания, который говорит мне, что я не должен был успокаиваться так быстро, если даже я знаю, что никто из вас не сделал это ради того, чтобы мне навредить. Я просто… жил свою жизнь, или то, что я о ней помнил, сам, без тех, на кого можно положиться, без тех, кому мог довериться, но сейчас у меня есть люди, которыми я могу себя окружить, люди, которым я доверяю, люди, которых я люблю, и сегодня… это просто заставило меня чувствовать, что эти люди врали мне прямо в лицо, когда я думал, что они заботятся обо мне достаточно, чтобы раскрыть то, что преследовало меня последние десять лет.       Хотя Сынмин и сказал, что не уверен, почему он чувствует себя преданным, было странно, как он ясно выражал свои чувства, просто болтая о том, что он чувствовал в глубине души. Это была травма, простая и понятная. Сынмин всегда хотел иметь семью, не зная, почему он был разлучен с теми, с кем прожил первые двенадцать лет своей жизни, и когда он нашел тех, кого потерял, он думал, что все будет прекрасно, что никто из них не будет хранить секреты или ругаться друг с другом. Он думал, что достаточно умен, чтобы понять, что только потому, что он нашел свою семью, он не попадет в какую-то сказку, где все всегда счастливы. По-видимому, его сердце еще не успело догнать эту мысль, а реальность его ситуации отставала на шаг. — И это имеет значение, Минни, — Хёнджин успокоил его, подняв подбородок Сынмина пальцем. — Мы обманули тебя, но знай, что мы просто пытались поступить правильно со всеми. Конечно, ты все еще можешь злиться, и я сделаю все, чтобы с тобой это решить. Я должен был бороться сильнее, чтобы добиться от них разрешения рассказать это тебе. Это мой проступок и мне жаль, что я сделал тебе больно и навредил твоему доверию. Не важно что, я никогда больше не скрою от тебя подобное.       Если Хёнджин был чем-то одним, то это искренностью, и Сынмин мог почувствовать это просто по нежной руке, обхватившей его запястье. Даже если Сынмин все еще был немного раздражен, он не собирался держать зла на своих друзей, особенно после того, как они несколько раз извинились перед ним. Даже по сравнению с этим утром на собрании он значительно успокоился, и он знал, что это чувство будет продолжаться до тех пор, пока не станет лишь отдаленным воспоминанием. — Ты не должен решать это со мной, Джин— — Я не должен, но я хочу. Не только из-за этого, но и из-за всего, что ты для меня сделал в последнее время. Ты был идеальным парнем, а я вряд ли был таким же. Поэтому я сделаю это своей миссией — оказаться на высоте. Клянусь своей жизнью!       С громким возгласом Хёнджин прыгнул на кровать Сынмина, поднял руки к потолку и завертелся так, что у него закружилась голова, и он рухнул на матрас, напугав Сынмина и вызвав у него приступ смеха, что быстро изменило настроение в комнате. — Ты такой странный, Джин, — Сынмин хихикнул, наблюдая, как глаза Хёнджина пытаются сфокусироваться на Сумеречном охотнике, возвышающемся над ним. — Говоришь так, будто ты не такой же, Минни.       Хёнджин поднялся на локтях, достаточно высоко, чтобы поцеловать младшего в губы, задержавшись там на мгновение, наслаждаясь тем, как Сынмин проводил пальцами по его волосам и таял в поцелуе. Отстранившись, Хёнджин осторожно обхватил щеку Сынмина ладонью, ласково улыбаясь тому, как Сумеречный охотник прильнул к его прикосновению. — Все хорошо? Тебе ничего больше не нужно вывалить из груди? — Все хорошо, Джин. Спасибо, что выслушал и переубедил меня. Мне теперь немного легче, — Сынмин пообещал, оттолкнув Вампира обратно на кровать, чтобы прижаться к нему. — У нас чертовски тяжелые времена впереди, да? Мы буквально перевернем Сумеречный мир, так или иначе.       Сынмин испугался, когда подумал об этом. Если им удастся раскрыть все, что произошло десять лет назад, и разоблачить всех причастных, то в Клэйве, а также в Законе, по которому жили как Сумеречные охотники, так и Нежить, произойдут грандиозные изменения. С другой стороны, если их поймают, то многие люди потеряют свои жизни, дома, положение, если их свяжут с Мятежом. Более того, коррумпированные Сумеречные охотники, управляющие Объектом, будут продолжать проводить эксперименты, в которые они вложили средства, принося боль и смерть еще большему количеству Жителей Нижнего мира, которые останутся без помощи, если Сынмин и другие провалят свою миссию. — Проблема, о которой поволнуемся завтра, Минни. Постарайся сейчас отдохнуть, хорошо? У тебя был длинный день.       Щелкнув его по носу, Хёнджин накрыл одеялом себя и Сынмина, уложив Сумеречного охотника под подбородком и поцеловав его в лоб, чтобы убаюкать его и помочь ему заснуть, в чем он так отчаянно нуждался. — Что ты собираешься делать? — Сынмин зевнул, не осознавая, насколько он был измотан, пока не оказался в безопасности в своей постели, рядом с Хёнджином. — Следить за тобой, конечно же. Это будет мой первый способ примирения с тобой. Я больше не покину тебя, Минни. Я всегда буду рядом, чтобы защитить тебя, несмотря ни на что. Ничто больше не навредит тебе, пока я рядом. Я обещаю.       В ответ Хёнджин услышал лишь благодарное мычание, а Сынмин, уже погрузившись в тепло, обволакивающее его в объятиях Вампира, менее чем через минуту быстро заснул, и темную комнату наполнил мягкий храп, который Хёнджин всегда находил очаровательным. Отбросив красные волосы младшего с его лба, Хёнджин нежно поцеловал Сынмина в макушку и приготовился к долгой ночи в одиночестве со своими мыслями, как и почти каждую ночь за последние двести лет, но с Сынмином рядом, зная, что самое важное в его жизни покоится в его объятиях, Хёнджин находил бесконечное время почти терпимым. — Я так сильно люблю тебя, ангел, — тихонько прошептал Хёнджин в темноту, зная, что Сынмин уже слишком крепко спал, чтобы услышать его слова. — Со мной ты в безопасности. Несмотря ни на что.