Saudade

18 месяцев спустя

      Узел в животе Гюхуна завязывался все сильнее, сплетаясь и сжимаясь до такой степени, что ему становилось тошно. Не от страха или волнения, а от ожиданий. Он получил неожиданное сообщение, когда собирался уходить из Академии прошлой ночью, и у него не было много времени, чтобы подготовиться к предстоящему делу. Он очень хотел, чтобы у него было больше времени, но если он хотел узнать правду, то это был последний шанс.       Смахнув пыль с пальто, он шагнул через портал и, по крайней мере, был благодарен за то, что на другой стороне его ждало дружеское лицо.       На мгновение погрузившись в свои мысли, Гюхун вспомнил, какой абсолютный хаос царил тогда.       После того, как все было раскрыто, совет Клэйва был полностью переформирован, поскольку почти половина его членов была вовлечена в то, что затеяли Юнсок и Чинхва. Сначала было сложно выявить всех предателей, но как только их обнаружили, они без проблем выдали всех остальных, пытаясь спасти свою шкуру. Однако все сложилось не так, как они надеялись. Самым мягким приговором, вынесенным нелояльным Сумеречным охотникам, было пожизненное заключение.       Вся эта катастрофа потрясла весь Сумеречный мир, как удар грузовика.       Доверие очень трудно восстановить, когда оно утрачено, и из-за того, что сделал Юнсок, возникло много сомнений относительно того, как жители Нижнего мира могут верить тем, кто должен регулировать законы, по которым они живут, если те даже не замечают, что в их рядах есть монстры.       Здесь, конечно, пригодились люди, которые были в лагере, а также Чан и другие члены их команды. Хотя они не могли полностью убедить сомневающуюся Нежить в том, что никто из членов Клэйва больше никогда не злоупотребит своей властью, подвергнув их опасности, они поручились за тех, кому, как они знали, можно доверять, за то, что те будут стремиться сделать свой мир лучше и безопаснее и будут работать над созданием более инклюзивной и справедливой системы для тех, кто был порабощен такими людьми, как Юнсок.       Поэтому, когда встал вопрос о назначении новых членов Клэйва после потери половины его членов, жалоб не последовало, когда предложили, чтобы и Сумеречные охотники, и жители Нижнего мира могли высказать свое мнение о том, кто будет их представлять. Было проведено голосование, представители многих стай, кланов и Академий по всему миру высказали свое мнение о том, кто, по их мнению, мог бы найти новый путь в будущее, который принес бы пользу всем, и после всего, что произошло, не было сюрпризом, кто оказался в верхней части списка.       Поставив ноги на знакомую землю по другую сторону портала, Гюхун поднял глаза и увидел, что там его уже ждала не только стража, но и кое-кто еще, с широко раскрытыми глазами и радостной улыбкой, выражающей, как она счастлива снова увидеть одного из своих сыновей. — Гюхун, как я рада тебя видеть, — Арым, отбросив всякий профессионализм, бросилась к молодому человеку, обняла его и стала раскачивать из стороны в сторону.       Два охранника по обе стороны от портала пытались отвести взгляд, но не скрывали широких улыбок, которые украшали их губы. Они хорошо знали, каким человеком была глава Клэйва, но это не означало, что им не было смешно. Простонав, когда женщина обняла его с такой силой, что могла сломать ему кости, Гюхун шутливо протянул руку к одному из охранников, чтобы тот спас его, но в ответ получил только покачивание головой и взгляд, который говорил: «лучше ты, чем я». — Прошло, типа, шесть недель с нашей последней встречи, Тётушка. — Все равно, я слишком долго не видела одного из моих мальчиков, — сказала она, ласково улыбаясь и держа лицо молодого человека в своих руках.       Уважительно поклонившись двум мужчинам, выполнявшим одну из самых банальных работ по охране портала, Арым взяла под руку Гюхуна и повела его по довольно элегантному коридору к входной двери здания. — Прошло много времени с тех пор, как ты был в Аликанте, да? Добро пожаловать обратно. — Спасибо, — Гюхун вздохнул, крепче сжав руку женщины, стараясь как можно сильнее подавить дрожь. — Мне все еще очень хочется, чтобы мне не нужно было туда идти, особенно сегодня.       Из уст Арым вырвался долгий, протяжный вздох, полный искреннего понимания и изнеможения, сказавший Гюхуну, что она точно знает, что он чувствует, что она тоже не хочет, чтобы он был здесь. В любое другое время она была бы более чем счастлива видеть его рядом, но сейчас она хотела, чтобы он поскорее ушел отсюда. — Он сказал, что будет говорить только с тобой. — Я знаю, и это наш последний шанс узнать причину.       Дорога до места назначения была довольно длинной, так как Гард находился не в самом городе, а в горах на окраине, высеченный в склоне и скрытый от посторонних глаз. С глаз долой, из сердца вон — именно так они и хотели держать тех, кто гнил в тюрьме, пока не наступит время вынесения приговора и они не покинут свои камеры в последний раз, чтобы пройти по коридору смерти. Это была темная сторона Аликанте, о которой все знали, но мало кто говорил.       Когда они подошли к огромным стальным дверям, которые скрывали заключенных от мира, Гюхун наконец-то отпустил руку, которую крепко сжимал всю дорогу, чтобы удержать себя на ногах. — Ты уверен, что будешь в порядке? — Арым задала вопрос, зная, что в этом нет особого смысла, но все же чувствуя необходимость спросить. — Хочешь, я пойду с тобой? — Он сказал, что хочет поговорить со мной наедине. Мне нужно это сделать, не только ради себя, но и для остальных тоже. Все будет хорошо, у него больше нет контроля надо мной.       И по смелому, полному уверенности взгляду, который бросил на нее Гюхун, Арым поняла, что это правда: ей больше не о чем беспокоиться, когда дело касается Гюхуна. Поцеловав волнистые волосы молодого человека, Арым погладила его по спине, как будто желая наделить его дополнительной силой для предстоящего испытания, а затем дала знак охранникам у входа открыть ему дверь.       Путь к камерам казался еще более долгим и устрашающим, чем путь из города. Вокруг царила зловещая тишина, ни из одной из комнат, мимо которых они проходили, не доносилось ни звука. Он не знал, были ли они пусты или заняты, поскольку двери всех камер были магически укреплены, чтобы никто не мог заглянуть внутрь или услышать что-либо без соответствующего разрешения. И именно в самые глубины Гарда предстояло спуститься Гюхуну в сопровождении охранника. Самые опасные преступники занимали особое место в самых темных камерах тюрьмы за то, что они сотворили с миром.       Звон ключей охранника, когда он вставлял их в замок, заставил Гюхуна сглотнуть, он не особо хотел вступать в эту беседу. Но он знал, что должен, ради всего Сумеречного мира. Теперь он был единственным, кто мог раскрыть правду после стольких попыток других.       Получив знак войти, он затаил дыхание, когда вошел и услышал, как за ним закрылась дверь. Помещение было пустым, без окон, через которые могло бы проникать естественное освещение, и с двумя одинокими стульями посреди комнаты, один из которых был занят человеком, к которому и пришел Гюхун.       Он не видел своего отца целых полтора года, с того дня, когда они обнаружили и в конечном итоге закрыли Объект на острове Сомэмульдо. Если бы не Чан, Гюхун знал, что Юнсока сейчас бы здесь не было.       Он выглядел плохо, совсем не похожим на человека, которого Гюхун знал с детства. Под глазами висели глубокие черные мешки, волосы на голове из прежних перечно-соленых оттенков стали теперь полностью белыми. Щеки выглядели впалыми, а тени, создаваемые единственной качающейся лампочкой, не улучшали ситуацию. Он определенно изменился и, возможно, было бездушно со стороны Гюхуна не испытывать сострадания к человеку, который когда-то был его родителем, но он просто не мог заставить себя волноваться о Юнсоке. — Я не был уверен, что ты придешь, — Юнсок тяжело дышал, его голос слегка изменился после смертельного удара, нанесенного Хёнджином в тот роковой день.       О последствиях происшествия на Объекте Гюхун узнал непосредственно от Чанбина, поскольку сам там не был. Получив информацию, он поблагодарил судьбу за то, что его там не было.       Чанбин рассказал ему о сражении с Азазелем и о том, как им удалось выйти из ситуации, но крик Хёнджина заставил их испугаться, что худшее еще впереди. Чан прибыл первым, и его голова металась в разные стороны, пытаясь охватить все, что было перед ним. Остальные в конце концов догнали его, поняв, почему волк не мог идти в ногу с остальными.       Гюхун постарался представить себе сцену, которую описал ему Чанбин. Хёнджин был прямо перед ними, держась за Сынмина, как за спасательный круг, но по тому, как они оба цеплялись друг за друга, было ясно, что они все еще живы, и у Хёнджина не было причин для подобных криков.       По левую руку от него Чанбин увидел Чонина в соседней комнате, обнаженного, как в день своего рождения, на шатающихся ногах. Чан за две секунды превратился обратно в человека, схватил два халата, висевшие на противоположной стене, и проскочил через окно. Он надел один халат, а другой накинул на плечи Чонина и нежно обнял младшего. Оба сразу же разрыдались, Чонин звал альфу, а Чан успокаивал его, говоря, что он рядом, покрывал поцелуями его голову и вдыхал запах младшего, пытаясь успокоиться.       А справа, что никто не ожидал увидеть, был Юнсок, цепляющийся за жизнь и едва дышащий. Гюхун никогда не видел Юнсока в таком ужасном состоянии, хотя Минхо даже несколько вылечил его, прежде чем они вернулись в лагерь. Конечно, это было бы невозможно, поскольку Минхо едва мог стоять на ногах после победы над Азазелем, но именно приказ Чана, прозвучавший через разбитое окно, привел все в движение. — Спаси его! — гавкнул Чан. — Я? Каким боком я это должен сделать, как думаешь? — Минхо фыркнул, прислонившись к дверному косяку, пока Феликс подбежал к расстроенному Хёнджину, а Сынмин изо всех сил пытался его утешить. — Его магия? Ты Высший Маг Сеула, верно?!       Минхо понадобилось всего две секунды, чтобы понять, о чем его просил Чан. Он опустился на колени, положил руки на темя Юнсока и не обратил внимания на свежую кровь, покрывшую его пальцы. Это заклинание не требовало его собственной энергии, поэтому Минхо без труда завершил процесс. — Что он делает? — спросил Чонин, держась за Чана со всей силой, на которую был способен, а она была не так уж велика. — Вытягивает его магию, — пояснил Чан, фыркнув на поднятые брови Чонина, думая, что этому парню еще многому нужно научиться. — Высший Маг в праве забирать магию других Магов. Это на случай, если Маг закуролесит и его нужно будет усмирить. Хотя, это совершенно другая ситуация для такого права.       Минхо понадобилась всего лишь секунда, чтобы поглотить магию Юнсока, и он физически поежился, почувствовав, как извращенная энергия проникает в его тело, и заметил, что она не похожа ни на какую из тех, с которыми он сталкивался раньше, но ее хватит, чтобы спасти жизнь этого человека, как бы Минхо ни хотел оставить его истекать кровью здесь, после того, что он сделал с его друзьями и его народом.       Чанбин не стал вдаваться в подробности о всем остальном. Отняв у Юнсока его магию, Минхо исцелил его до приемлемого состояния, чтобы его жизнь больше не была в опасности, и у него еще осталось достаточно сил, чтобы перенести их обратно в лагерь.       На вопрос, почему он попросил Минхо спасти его, Чан просто ответил, что Юнсок должен был заплатить за слишком многое, чтобы просто так умереть на месте. Позже, когда Гюхун снова спросил его об этом вдали от посторонних глаз, Чан ответил то же самое, но также тихо прошептал, что каждый раз, когда Юнсок будет думать об этом дне и о том, как он жил, ему придется сидеть в своей маленькой камере и пытаться смириться с тем фактом, что именно Оборотень отдал приказ спасти его, а Маг выполнил этот приказ. Люди, которых он ненавидел и которых хотел истребить, были теми, кто позволил ему жить. Это заставило Гюхуна промычать в знак понимания той небольшой мести, которую затеял Чан. — Что? Даже не поздороваешься с отцом? Твои манеры так и чахнут.       Гюхун покачал головой, чтобы избавиться от воспоминаний, и пошел вперед, пока не сел на стул напротив Юнсока, крепко сжав губы, не желая быть первым, кто заговорит и даст Юнсоку преимущество в этой игре, которую, как он знал, тот вел. — Нечего сказать? Я был уверен, что у тебя миллион вопросов. — Это ты сказал, что хочешь поговорить. Ну, говори, — Гюхун сидел с невозмутимым выражением лица, сложив руки на коленях, и гадал, что же он услышит дальше.       Юнсок откинулся на спинку стула, насколько позволяли ему фиксаторы на груди, и громко выдохнул, от чего воздух перед его лицом затуманился. Похоже, это будет долгий и затянутый разговор, а у Гюхуна сегодня не было на это времени. Ему нужно было скоро вернуться в Академию, и он не собирался пропускать ни одной части торжества только потому, что Юнсок решил не торопиться со своим признанием. — Какой стыд, что Чинхва не дотянул до того, чтобы стать свидетелем твоего допроса. Может, это к лучшему. Не думаю, что он бы пережил пытки в своем-то возрасте.       Гюхун прикусил нижнюю губу, услышав полную апатию в голосе отца. Такие слова о человеке, даже если он и ненавидел Чинхва так же сильно, как Юнсок, вызывали у Сумеречного охотника тошноту, доказывая, что у Юнсока не было сердца в груди.       Это было на следующий день после того, как Чинхва был перевезен в Гард вместе с Юнсоком. Обоих планировали допросить о причинах, по которым они решили создать Объект, поскольку они были единственными, кто знал об этом. Все, кто был вовлечен в это дело, заявили, что им сказали, что Объект был создан для развития Сумеречных охотников путем придания им сил Нижнего мира. Конечно, Гюхун и другие тоже знали об этом, но никто не мог объяснить им причину. Почему Юнсок и Чинхва пришли к этой идее? Было ли это просто страхом перед тем, на что способны жители Нижнего мира? Они боялись, что те восстанут против них? Это было возможно, но Арым предполагала, что дело было не только в этом, и Гюхун был вынужден с ней согласиться.       На следующий день их убеждение в этом только укрепилось, когда Чинхва был найден мертвым в своей камере, решив, что он предпочитает сам определить, как закончится его жизнь, и унести свои секреты с собой в могилу. Единственный оставшийся в живых человек, знавший истинную причину существования Объекта, теперь сидел перед Гюхуном и решил рассказать всю правду. Часы Юнсока тикали, его казнь была назначена на следующую неделю. Гюхун не был уверен, почему его отец наконец решил заговорить, рассказать о своих мотивах и почему он был единственным, с кем Юнсок согласился поговорить, но Гюхун знал, что это его последний шанс услышать его объяснения. Возможно, он думал, что сможет искупить свою вину перед встречей с Ангелами, рассказав Гюхуну о причинах своих злодеяний. — У меня с Чинхва было кое-что общее, знаешь ли, — Юнсок напевал, не отрывая взгляда от лампочки, качающейся над ним. — Мы оба потеряли тех, кого сильно любили.       Будь здесь кто-нибудь еще, Гюхун сделал бы едкую замечание, что логика его отца кажется почти невозможной, поскольку Гюхун был уверен, что Юнсок не любил никого, кроме себя самого. Всю свою жизнь Гюхун не знал любви своих родителей, хотя его мать никогда не была в этом виновата, но Гюхун мог только предполагать, что именно о его матери говорил Юнсок. — Чинхва потерял своего внука, Джемина, из-за болезни. Насколько я знаю, он должен был стать Парабатаем Ынёна. У него было идеальное наследство и чистое будущее впереди. Какая жалость.       Тот факт, что Юнсок без всякой причины привёл в пример историю молодого человека, заставил Гюхуна фыркнуть от смеха. Единственной причиной, по которой Юнсок считал смерть Джемина плачевной, было то, что его родители были Сумеречными охотниками, а не смешанными с кровью Нежити. Похоже, полтора года заключения не изменили его взглядов на тех, кому он причинил зло. — И, конечно же, я потерял Хану, — Юнсок добавил, почти с, как подумал Гюхун, грустью. — Твоя мать была удивительной женщиной, всем, чего я когда либо хотел в качестве партнера. Мы делали друг друга очень счастливыми.       Счастье. Эмоция, которую, по мнению Гюхуна, его отец не мог испытывать. За все свои двадцать пять лет Гюхун не мог вспомнить ни одного случая, когда его отец выражал бы счастье улыбкой или добрым словом. Это заставило молодого человека задуматься, правда ли то, что говорил его отец, что его мать делала его счастливым. Был ли последний раз, когда Юнсок был счастлив, еще до его рождения? — Она заболела и начала лечение. Казалось, что оно работает, но потом… — Юнсок замолчал, поймав взгляд Гюхуна, и молодой человек почувствовал, что на него обрушилась вся ненависть, которую его отец таил в себе. — Она узнала, что беременна тобой. И решила прекратить пить таблетки из-за страха навредить не родившемуся ребенку. Она сказала, что риски слишком велики, а она не хотела рисковать и потерять тебя. Поэтому, лечение прекратилось.       Гюхун всегда испытывал невысказанный страх, что косвенно стал причиной смерти своей матери. Когда его мысли возвращались к прошлому, он всегда вспоминал, как спрашивал Арым, как умерла его мать, но каждый раз она просто уверяла его, что та была больна и ей просто не хватило сил жить дальше. Арым никогда не говорила ему, что та прекратила лечение своей болезни, чтобы он не пострадал. Он не должен был чувствовать себя виноватым. Это был выбор его матери, но по пламени в глазах Юнсока было ясно, что его отец определенно винил Гюхуна в потере своей жены, что только подтверждало мысль Гюхуна и его друзей о том, что смерть его матери была причиной, по которой Юнсок ненавидел его всю свою жизнь. — Родился ты, счастливый и здоровый, абсолютно идеальный, — Юнсок хрипло рассмеялся, но в его смехе не было радости. — Но это лишь потому, что твоя мать пожертвовала своей жизнью. Ее тело не вынесло рождение, как бы мы не старались помочь ей. Если бы она продолжила лечение, она бы все еще была здесь, но… вместо этого она выбрала тебя.       Из того, что Гюхун знал о своей матери, это его нисколько не удивило. Все говорили о ней только хорошее, рассказывали, что у нее была такая чистая душа, что никому не было равных. Даже не зная своего сына, даже не встретив его, Хана без колебаний была готова спасти своего маленького мальчика, и Гюхун никогда не сможет достойно отблагодарить ее за это. — Мы потеряли двух любимых людей из-за человеческих болезней, тотальная трагедия. Даже если у нас и есть ангельская кровь, мы все еще можем умереть, как Примитивные. Это сплотило нас с Чинхва и заставило задуматься, есть ли способ сделать Сумеречных охотников более устойчивыми к таким вещам, если вообще не обрести полный иммунитет… — Юнсок склонил голову и задумался. — Как у многих из Нежити.       Для Гюхуна уже не было новостью, что Юнсок охотился на Нежить, чтобы передать их способности следующему поколению Сумеречных охотников, но новым для него было то, что все началось с эксперимента по приданию им устойчивости к болезням, которыми могли заразиться люди, и что его мать была одной из причин, по которым все это началось. — Мы все еще люди, все еще можем заболеть тем, чем никогда не заболеют Вампиры или Оборотни. Что-то в их ДНК останавливает их от собирания человеческих недугов. Поэтому мы подумали, а почему бы не попробовать?       Юнсок устало пожал плечами, как будто в то время это было самым логичным решением — захватывать жителей Нижнего мира и использовать их в своих интересах, как будто они не были людьми. — Всё это, абсолютно все я делал для Ханы, чтобы показать ей, что мы можем сделать мир для Сумеречных охотников лучше, что никто больше никогда не будет терять любимых, как я потерял ее.       Юнсок произнес эти слова так сентиментально, особенно с мечтательным, устремленным вдаль взглядом, словно он был героем собственной истории, который в конце концов был побежден антагонистом. Гюхун действительно пытался сдержаться, но когда он больше не мог терпеть, он разразился смехом, приложив руку к груди и вытирая слезы, которые выступили из уголков его глаз. Если бы взгляды могли убивать, он был бы уже мертв, судя по тому, как на него смотрел его отец, но молодой Сумеречный охотник был совершенно равнодушен к этому. — Я тут кивнуть должен был или что? Пожалеть тебя и сказать, что твои методы оправданы? Что я понимаю, почему ты так сделал? Потому что я не понимаю. И ничто в мире не сможет помочь мне это понять.       Казалось, что Юнсок ожидал от Гюхуна какого-то сочувствия, раз его лицо совсем поникло от слов сына. Очевидно, Юнсок полагал, что, раз все это было сделано для его матери, юноша оправдает его поступки, даст ему некоторую уверенность в том, что он не единственный, кто так думает. Реакция, которую он получил, совершенно не соответствовала его ожиданиям. — Кроме того, причина, по которой ты все начал, изменилась. Ты делал это не чтобы помочь людям, а чтобы потешить свое эго, делая Сумеречных охотников сильнее, чтобы те держали остальных под каблуком. Еще и используешь свою жену, как оправдание? — Гюхун вздохнул, и его поведение полностью изменилось, когда он встретил взгляд отца, ответив ему такой же язвительностью, как и раньше. — Делаешь что-то и используешь ее имя, чтобы тебе все простили? Ее бы стошнило от этого, я уверен.       Юнсок быстро пришел в себя, выпрямился на стуле, насколько это было возможно, и злобно посмотрел на Гюхуна. Молодой человек уже догадывался, почему Юнсок так обиделся на этот комментарий. — Говоришь так, будто ты ее знаешь, хотя вы никогда не виделись. Тебе не понять, чего бы она хотела. У тебя нет права на мнение, когда причиной всего, что произошло, являешься ты!       Ещё полтора года назад такие слова сильно ранили бы Гюхуна, как ещё один пощечина, которую так искусно наносил его отец, но после того, что произошло в тот день на Объекте, после того, что сказал ему Хёнджин, Гюхун понял, его мать действительно никогда бы не хотела, чтобы что-то подобное происходило от её имени. — Хоть мне и не удалось познакомиться с ней лично, я знаю о ней больше, чем ты, — Гюхун яростно заявил, повысив голос, чтобы перекричать Юнсока и заставить его замолчать. — Она никогда бы не захотела подобного. Она мне так и сказала.       Прищурившись, Юнсок сжал губы, давая понять, что будет молчать, раз хочет узнать, что именно имел ввиду Гюхун. — Ну, она сказала Хёнджину, но он передал сообщение мне, — поправил себя Гюхун. — В тот день, на Объекте, когда ты проткнул Сынмина колом— — Он выпрыгнул перед ним, — Юнсок перебил его, но Гюхун полностью проигнорировал этот факт и продолжил. — Когда ты проткнул Сынмина, он умер.       Юнсок снова на мгновение перестал хмуриться, услышав эту информацию. Судя по тому, что ему рассказали, Сынмин полностью оправился от травмы, нанесенной им, когда он пытался убить Хёнджина. Иначе Юнсок был уверен, что ему не позволили бы жить так долго. Но вот Гюхун говорит, что ему действительно удалось убить Сынмина. — Но Ангелы призвали Хёнджина к себе после того, как он тебя вырубил. Он с ними разговаривал. — Нежить? — Юнсок зашипел, его лицо полностью побледнело.       Это было, пожалуй, одной из самых ужасных вещей, которые Юнсок мог услышать: тот, кого он считал ниже человека, был призван существом, которого они должны были благодарить за все, что у них было. Юнсок провел большую часть своей жизни, ненавидя жителей Нижнего мира, и все же Ангел разговаривал с Хёнджином, что он считал невозможным. «Почему Ангел не решил поговорить с ним?» — эта мысль, по предположению Гюхуна, сейчас крутилась в смятенной голове Юнсока. — Мгм. Он разговаривал напрямую с Разиэлем. Ангел сказал ему, что Сынмин был выбран ими еще до рождения, чтобы остановить зло, которое собирается терроризировать мир, — Гюхун подразнил его, вскинув брови, чтобы посмотреть, сможет ли Юнсок понять, к чему он клонит, не говоря этого вслух. — Ангелы узнали о твоем плане еще до тебя, и знали, что тебя нужно остановить. Они знали, что ты грешник.       Гюхун считал, что все это время Юнсок осуществлял свой план, полагая, что его действия будут восприняты как услуга Сумеречным охотникам, что те, кто имеет значение, увидят в его поступке нечто более чем положительное. Узнать, что все Ангелы, а не только Разиэль, разработали план, чтобы остановить его, было, вероятно, сокрушительным ударом по его совести, которую он считал чистой. Все, что он сделал, было напрасным. Никто не увидел истинного смысла того, чего он пытался достичь, даже Ангелы наверху. И это немного напугало его. — Как жалость, как подарок, они вернули Сынмина обратно за то, что он сделал. А Хёнджину они позволили поговорить с некоторыми нашими близкими, которые умерли. Мама пришла, чтобы передать через него слова мне. Она извинилась за все, что ты сделал, она знала, что это из-за нее. Она сказала, что ты раньше был совершенно другим человеком, и это меня расстроило, — Гюхун запнулся. — То, что ты был другим. Что я мог вырасти с действительно заботливой отцовской фигурой, если бы твоя душа не исказилась от твоей ненависти к миру.       После того, как Гюхун осудил поступки своего отца, наступила долгая пауза, которая, по-видимому, вызвала беспокойство у Юнсока.       Гюхун вспомнил тот момент, через несколько дней после всего происшествия. Он сидел в своей комнате, подписывая документы, которые лежали на его столе, пытаясь записать всю информацию, которую узнал об Объекте, для властей. Хёнджин постучался в его дверь и спросил, можно ли войти и поговорить с ним. Было что обсудить, так как ни у кого из них не было времени на это из-за всего, что произошло за последнюю неделю, но ничто не могло подготовить Гюхуна к тому, что его мать говорила с Хёнджином.       Услышать, как сильно она его любит, узнать, как ей жаль, что ему пришлось через все это пройти, получить подтверждение, что она всегда заботилась о нем, особенно когда он едва не лишился жизни, было таким счастьем. Конечно, он разрыдался, и его утешали только объятия Хёнджина. С тех пор он никогда не забудет, что сделал свою мать гордой, и каждый день благодарит Ангелов за то, что ему было даровано такое счастье. — Так, это все? Все, что ты хотел сказать? Свою отговорку на ужасающее поведение? Если так, то я, пожалуй, пойду. У меня еще есть дела.       Гюхун поднялся со стула, получив информацию, за которой сюда и пришел. Он передаст ее Арым, а она, в свою очередь, поделится ею с теми, кому это нужно знать. Единственный человек, который, по мнению Юнсока, мог понять его методы, теперь уходил от него, и их отношения стали еще более напряженными, чем до того, как Гюхун вошел в комнату, если это вообще возможно. Причина не имела значения для Гюхуна. Ничто не заставит его по-другому взглянуть на поступки своего отца, не после всей той боли, которую он причинил ему, его семье и всему Сумеречному миру. — А, собираешься продолжить свою ужасную работу главой Академии? Должен принять, местечко сейчас почти разваливается.       Гюхун чувствовал, что Юнсок пытался затянуть разговор, чтобы вывести его из себя. После того как Гюхун покинет комнату, единственными людьми, которых Юнсок еще когда-нибудь увидит, будут стражники, которые поведут его на виселицу, и палач, который проводит его из этого мира.       Он был напуган и отчаянно цеплялся за жизнь, теперь, когда понял, что Ангелы больше не будут благоволить ему. Загробная жизнь теперь не сулила ему ничего, кроме страха и неопределенности.       Тем не менее, после всего, что Юнсок с ним сделал, Гюхун не повелся на его насмешки. Впрочем, он ответил ему тем же. — Вообще-то я больше не управляю Академией. — Что? — Юнсок побелел. — Да, я отдал позицию. — Ты что?! — мужчина зарычал, и, по какой-то странной причине, это доставило Гюхуну огромное удовольствие. — Почему ты вообще это сделал?       Если бы его отец не был привязан, он наверняка встал бы с места и попытался ударить его за то, что тот, по его мнению, поступил так глупо. Но это было одно из самых легких решений, которые Гюхун принимал за всю свою жизнь. — Потому что я никогда и не хотел этого, прежде всего, ты это знаешь. Ты навязал мне это ради личной эгоистичной выгоды, и теперь, раз ты больше меня не сдерживаешь, я отказался. Но Чанбин потрясающе справляется. — Чанбин? — спросил Юнсок, явно пытаясь решить, устраивает ли его выбор человека, который будет руководить драгоценной Академией, хотя это и не имело никакого значения. — Так, а что именно делаешь ты? — Все, что скажет глава Академии. Я сейчас обычный Сумеречный охотник, как и все остальные. Он потрясающий лидер, куда лучше, чем я, поскольку он действительно вкладывается в работу.       Конечно, занимая эту должность, Гюхун был предан своей работе, потому что больше всего на свете он не хотел, чтобы страдали его подчиненные и невинные люди, которые могли бы пострадать, если бы он не выполнял свою работу должным образом, но иногда он желал, чтобы на нем не лежала эта дополнительная ноша. Никто не знал об этом лучше, чем Чанбин.       Даже после того, как его друзья узнали, почему он вообще взялся за эту работу, Гюхун по-прежнему приходил к Чанбину по ночам, чтобы поговорить, и тот с удовольствием обнимал его, пока Гюхун бормотал о своих проблемах, даже если они были далеко не такими серьезными, как раньше. Тем не менее, через пару месяцев после того, как они раскрыли секреты Юнсока, Гюхун выразил свое недовольство своим положением, хотя и не мог точно определить, почему. Чанбин быстро указал, что, скорее всего, это было связано с тем, что эта работа для него означала, о чем она ему напоминала, и Гюхун был более чем склонен согласиться. Теперь, когда их отношения наконец-то наладились, он хотел проводить меньше времени в кабинете и больше с Чаном.       После долгих обсуждений с разными людьми, включая практически всех членов его семьи и друзей, пришлось принимать решение, и после долгого разговора с Арым, которая теперь была главой Клэйва, выяснилось, что он предпочитает быть обычным Сумеречным охотником, без титулов и должностей.       Они сразу же начали обсуждать, кто мог бы заменить его, поскольку эта должность не могла оставаться пустой. Единственным человеком из их Академии, которого можно было бы рассмотреть на эту должность, был Чанбин. Он помнил рассказы всех о том, как Чанбин руководил всем, пока Гюхун лежал в больнице после нападения демонов, как он организовал все и всех, чтобы они работали с максимальной эффективностью. И он, и Джисон всегда говорили, что Чанбин хорошо справится с руководящей должностью, и теперь настал его час. Арым не имела никаких сомнений по этому поводу и дала Гюхуну добро, чтобы он спросил ее сына, заинтересован ли тот в этой должности, но они оба четко понимали, что если он не захочет принять это предложение, то ни один из них не будет его подталкивать, как Юнсок поступил с Гюхуном.       Сначала Чанбин колебался, но только потому, что начал сомневаться, сможет ли заменить своего предшественника. Гюхун сразу же успокоил его, привлекая Джисона, чтобы тот развеял опасения Чанбина, и сказав ему, что они оба полностью верят в его способности. Как только все опасения Чанбина были развеяны, стало ясно, что молодой человек на самом деле был довольно заинтересован в задаче управления Академией. Конечно, он был не один. У него была лучшая система поддержки, о которой только можно было мечтать. — А, и я больше не живу в Академии, — Гюхун продолжил, скрестив руки на груди. — Я переехал к Чану и возвращаюсь, когда нужен Бину. Я делаю намного меньше, чем раньше.       После всего, что произошло, Чан все еще испытывал небольшую тревогу из-за разлуки, несмотря на то, что сам Гюхун уверял его, что больше ничто не сможет разлучить их. Это, похоже, не успокоило волка, и старший спросил, есть ли возможность переехать к нему в дом стаи, чтобы он был уверен в его безопасности. Гюхун постоянно пытался его успокоить, говоря, что в этом нет необходимости и что ему нужно пока оставаться в Академии, так как ему предстоит еще очень много работы, прежде чем он передаст свою должность Чанбину.       Кроме того, он не хотел действовать слишком поспешно, поскольку на этот раз был твердо намерен сделать все правильно. Ничто не должно было помешать ему. В конце концов Чан согласился с пожеланиями Гюхуна. Ну, согласился так, как ему было удобно. Чаще всего Чан ночевал в Академии по крайней мере три ночи в неделю, зная, что стая поймет его.       Однако, как только Чанбин взял бразды правления из рук Гюхуна, Чан без малейших проблем купил упаковочные коробки и начал наполнять их вещами Гюхуна, чтобы перевезти в свой дом. И хотя Гюхун пытался его удержать, на самом деле он был очень взволнован тем, что наконец-то сделал следующий шаг в отношениях с Чаном. Все в доме были невероятно гостеприимны и более чем счастливы, что в их жизнь вернулся Гюхун, особенно малыши, которые все как один набрасывались на него, как только он переступал порог, и Гюхун мог сказать, что ему тоже нравилось каждое мгновение. — Все еще думаешь, что эта интрижка продержится долго? Жалкий, — Юнсок усмехнулся, не заметив, как губы Гюхуна сразу же изогнулись в улыбке в ответ на полные злобы слова его отца. — Это не интрижка. Думаю, это тебе должно доказать.       Снова подойдя к Юнсоку и встав прямо под светом, чтобы отец не пропустил то, что он хотел ему показать, Гюхун наклонился и потянул за воротник толстовки, широко улыбаясь, когда Юнсок зарычал на него. Гюхун ожидал, что Юнсок отреагирует плохо, но когда тот начал метаться на своем месте при виде следа укуса на шее сына, зажившие следы зубов отчетливо выделялись в свете, он не смог отделаться от мысли, что это была лишь вишенка на торте сегодняшнего возмездия.       Хотя Чан настаивал на том, чтобы Гюхун переехал к нему, он был немного более нерешителен в отношении укрепления их отношений через связь. Несложно было понять почему, зная, что как только Чан нанесет укус Гюхуну, он привяжет себя к Сумеречному охотнику на всю жизнь. Гюхун был более чем не против подождать, пока Чан почувствует себя готовым, и около шести месяцев назад они провели вместе нежную и интимную ночь, нанеся друг другу укусы, даже если и зубы Гюхуна не были созданы для такого, и его след исчез к следующему утру. Это было все, чего он когда-либо хотел в жизни, Чан был всем, чего он когда-либо хотел в жизни, и теперь они были связаны друг с другом навечно.       Уходя, Гюхун слышал, как Юнсок кричит и ворчит на него, и постучал в дверь, чтобы ее открыли, еще раз обернувшись, чтобы посмотреть на облик человека, которого он когда-то называл своим отцом. — Надеюсь, Ангелы справедливо тебя осудят, — издевался Гюхун. — Потому что, если так, тебя скинут в глубочайшие дебри Ада за все, что ты сделал. Прощай… Юнсок. Ты проиграл.       Игнорируя крик, который раздавался по всем залам, пока дверь не закрылась, Гюхун поблагодарил охранника за то, что тот выпустил его, и последовал за мужчиной по лестнице, где снова встретился с Арым. Никто не заметил, что ноги молодого человека слегка дрожали, ладони потели, а в ушах звенело. Гюхуна внезапно как поезд ударила мысль, что это последний раз, когда он видит Юнсока, что ему больше никогда не придется терпеть боль от рук этого человека, и он честно почувствовал, как с его плеч сняли огромный груз. Он едва заметил, что уже поднялся наверх по лестнице и что Арым уже приглаживает ему волосы, спрашивая, все ли с ним в порядке. — Я в порядке. Правда, я в порядке, — заверил он, взяв Арым за руки, чтобы она перестала суетиться. — Раз уж ты уверен. Я не собираюсь сейчас вытягивать из тебя всю информацию, которую он тебе сказал. Нам нужно сфокусироваться на более важных вещах. Сегодня счастливый день, мы не будем терять его понапрасну. Давай, я хочу поговорить с обоими до начала церемонии. Нам нужно поспешить.       Гюхун не мог не согласиться. Это был действительно важный день для них, и даже Юнсок не смог бы помешать им. Взяв Арым за руку, Гюхун направился обратно в город, чтобы войти в портал и вернуться в Академию раз и навсегда, оставив Юнсока и его злобу позади.

_______________

      Перемешав бумаги на своем столе, Чанбин начал складывать их обратно в папку, благодарный за то, что это была последняя часть официальной работы, которую ему предстояло выполнить сегодня. Даже после того, как он сменил Гюхуна, его рабочая нагрузка не увеличилась значительно, поскольку и Джисон, и Гюхун настаивали на том, чтобы немного разделить бремя бумажной работы, зная, каким напряжением это было для Гюхуна все эти месяцы. В случае с Джисоном это было удивительно, поскольку младший буквально испытывал отвращение к бумажной работе, но с тех пор, как Чанбин принял его обязанности год назад, все, что он сдавал, было своевременным и безупречным, за что Чанбин был ему бесконечно благодарен.       Поначалу это вызывало беспокойство, когда Гюхун выдвинул идею о том, чтобы Чанбин занял его место, он сомневался, будет ли достаточно хорош, сможет ли занять его место, даже несмотря на то, что был невероятно взволнован идеей взять на себя ответственность и делать все, что в его силах, чтобы помочь практически всем в Сумеречном мире. Спустя некоторое время, на самом деле не так уж и много, он вжился в эту роль, как будто она была создана для него, понимая, что, поскольку много раз помогал Гюхуну, он уже знал все тонкости этой работы.       Нажав на мышку, чтобы выключить компьютер, Чанбин уже собирался уходить и готовиться к церемонии, когда в дверь его кабинета раздался знакомый стук, заставивший Сумеречного охотника улыбнуться вопреки своей воле. — Открыто, Ликс, — позвал он, ласково покачав головой, когда Фейри заглянул к нему. — Я говорил тебе, не нужно стучаться. Просто заходи. — Должен помнить о своих манерах, когда обращаюсь к главе Академии, — промямлил Феликс.       Каждая фраза Фейри была пропитана легкой усталостью, когда он закрыл за собой дверь, широко зевнул, пересек комнату и забрался на колени к Чанбину. Сумеречный охотник не удержался и ласково мурлыкнул, когда Феликс прижался щекой к его плечу, обнял его за шею и начал обдувать кожу своего парня горячим дыханием. Он откинул с лица Феликса взъерошенные лавандовые волосы, провел пальцами по его сверкающим крыльям, а затем поцеловал Фейри в лоб, зная, как сильно он устал после всего проделанного.       Любые сомнения, которые Феликс когда-либо испытывал по поводу человеческих форм физической близости, полностью исчезли к третьему месяцу его жизни вне царства Фейри, и Чанбин не жаловался на это. Просто у него появилось больше времени, чтобы обнимать Феликса в любой момент, когда он мог. — Как все прошло сегодня, прекрасный? — Все еще много нагрузки. Очень много. Видимо, с каждым днем у нас все больше и больше новоприбывших. Хотя, я не осуждаю их за то, что они захотели уйти.       Несмотря на то, что все Сумеречные охотники, причастные к событиям в Объекте, были привлечены к ответственности, в глубине души Феликса оставалось неприятное ощущение, связанное с одним из предыдущих комментариев, который беспокоил его до бесконечности. Этот комментарий касался другого человека, который, возможно, был причастен ко всему этому, но прежде чем он успел поделиться своими опасениями с Чанбином или кем-либо из своих друзей, события начали развиваться сами по себе.       Всех допрашивали о том, что произошло в тот день в лагере и в Объекте, и все рассказывали о том, что они пережили, настолько подробно, насколько могли. Когда дело дошло до Сынмина, молодой человек начал рассказывать свою историю с самого начала, о том, как Юнсок раскрыл свои силы как Маг и вторгся в его разум против его воли. В некотором смысле это было небольшим счастьем в несчастье, даже если ему пришлось пережить невообразимую боль, потому что он восстановил все свои утраченные воспоминания благодаря настойчивости Юнсока, который хотел узнать, что произошло с Сынмином в ту ночь десять лет назад.       Хотя после того, что они обнаружили, большинство деталей не стали для всех неожиданностью, одна мелочь, которая почти ускользнула из памяти Сынмина, сразу привлекла внимание Феликса. — Юнсок и Чинхва были там, вместе с Азазелем и еще одной женщиной, которую я не узнал… — Сынмин объяснил, прижав подбородок к пальцам, как будто это поможет ему вспомнить больше деталей. — С женщиной? — спросил Гюхун. — Да. Сейчас, задумываясь об этом, я уверен, что она была не человеком. У нее были блондинистые кудри, плащ поверх какого-то шифонового платья и… — Сынмин остановился и поднял глаза, чтобы посмотреть прямо на Феликса. — Ее уши… они были заостренными, как у Ликса.       Все сразу же устремили взоры на Фейри, и Феликс захотел только одного — скрыть свои уникальные уши от посторонних глаз, как будто они и так не знали, как они выглядят. Он испытывал то же самое чувство, когда другие Фейри смотрели на его веснушки и называли их уродливыми, хотя он знал, что его друзья на самом деле так не думали.       Чанбин быстро заметил его дискомфорт, положив успокаивающую руку ему на колено и строго посмотрев на всех остальных в комнате, чтобы они перестали заставлять его любимого человека чувствовать себя неловко.       Он мог бы притвориться, что ему нужно подумать, кто мог помочь Юнсоку в ту ночь много лет назад, принеся столько боли и беспокойства в мир людей, но если то, что сказал Сынмин, было правдой, а Феликс уже знал, что это так, то не было смысла затягивать эту встречу. — «Нам не нужно, чтобы он рванул к этим прискорбным Сумеречным охотникам и рассказал о нашей причастности ко всему этому фиаско». Это сказала Королева, прежде чем ты пришел спасти меня в царстве Фейри, Бинни. Она сказала это, когда демоны начали атаковать город, даже когда я еще не знал об этом. Я не думаю, что она имела в виду только ту ночь, когда напали на Гю, но и все, что происходило до этого.       Однако, как бы они ни хотели соединить все точки, они не могли ничего сделать, поскольку все их теории были лишь догадками. Королева Благих могла говорить о своем участии, но могло быть и совсем другое, и если Сумеречные охотники отправятся в царство Фейри, чтобы противостоять Королеве, а все это окажется ошибкой, им придется дорого заплатить за свое недоразумение. Сынмин тоже не мог точно опознать ее по простому описанию, зная, что может быть сотня и одна Фея, подходящая под образ женщины в его воображении.       Не говоря ни слова, Джисон вскочил со стула, быстро побежал в библиотеку и вернулся через несколько минут, только для того, чтобы сунуть Сынмину в руки книгу, уже открытую на определенной странице. Феликс едва разглядел название главы, увидев только слова «Королева Благих» в верхней части страницы. Тогда он понял, что в книге наверняка есть изображение Королевы, с которым Сынмин мог бы сравнить женщину из своих воспоминаний. — Д-да, это она. Это Королева Благих?       Джисон кивнул, медленно вытащил книгу из рук младшего и с вздохом опустился в кресло. — Какого хрена там делала Королева Благих, помогая им?       Никто не осмелился ответить на вопрос Хёнджина, все только переглядывались, гадая, как, черт возьми, им поступить в такой ситуации. За все эти годы было много случаев, когда Королева Благих делала сомнительные вещи, балансируя на грани того, чтобы Академия приняла меры, но, зная о дипломатических проблемах, которые возникнут в результате вмешательства, все предпочитали держаться подальше от царства Фейри. Фэйри под властью Королевы Благих не считали Сумеречных охотников властью и поэтому те не имели права указывать им, что делать. Однако, когда дело дошло до такого, они не могли просто закрыть на это глаза.       Перед рейдом потребовалось несколько дней на планирование и подготовку. Большинство Сумеречных охотников из Академии, а также союзники, которых они нашли среди представителей Нижнего мира в лагере, глубокой ночью направились к одному из входов в царство Фейри, расположенному в парке, тому самому, который Чанбин использовал для попытки спасти Феликса. Калли шла впереди со своим сыном, оба немного нервничали при мысли о возвращении в свой старый дом, особенно после того, как им сказали, что их убьют, если они когда-нибудь вернутся. Тем не менее, Чанбин и Арым были по обе стороны от них, пока они начинали открывать портал, давая понять, что абсолютно ничего не угрожает им, пока те рядом.       Они встретили сопротивление, как и Арым с Чанбином во время первого и единственного визита сюда, но когда четверо воинов-Фей, вышедших их встретить, поняли, что это не просто нарушители, вторгшиеся в их владения, они быстро опустили оружие, понимая, что не смогут победить толпу, пришедшую поговорить с их Королевой.       Ни Феликс, ни Калли не пропустили мимо ушей гневные взгляды, бросаемые в их сторону, и тихие слова вроде «неверные» и «грязь», пока их вели к двору Королевы, но оба не смогли сдержать самодовольного смешка, когда Арым схватила одного из стражников за спину, оттащила его назад и попросила повторить то, что он только что сказал. Будучи умным человеком, он решил этого не делать.       Когда они подошли к Королеве, стало очевидно, что она уже ждала их: ее глаза были холодны, как лед, а ногти скользили по лозам на ее троне. И не только потому, что два Фейри, которых она изгнала, теперь снова стояли перед ней в ее собственном доме, но и потому, что она уже догадалась, что ее причастность была раскрыта.       Все в ее дворе стояли наготове, как будто ждали, чтобы атаковать, несомненно, по приказу, который был отдан им еще до прибытия нарушителей. Именно поэтому Арым пришла не с одним или двумя друзьями, чтобы поддержать ее. Они были здесь, чтобы взять Королеву под стражу, и знали, что она не собиралась с этим мириться.       И несмотря на то, что Арым сказала, что в ее интересах просто не сопротивляться и уйти тихо, Королева не имела ни малейшего намерения так поступать. За долю секунды она подняла руки, и зеленая магия полетела в сторону Арым, не дав ей времени отреагировать на угрозу своей жизни.       Однако Королеву сразу же отбросило назад, сила магии Феликса ударила ее сбоку, так что она споткнулась и упала в траву с болезненным стоном, совершенно не подобающим человеку ее положения. Даже если бы Феликс не успел вовремя, Калли бросилась перед Арым, создав перед ними щит из чистой энергии, чтобы защитить всех, кто не смог отразить атаку Королевы. Арым защитила их в трудную минуту, и ни Феликс, ни Калли не позволили бы причинить вред женщине, которая относилась к ним как к семье.       Воспользовавшись минутной слабостью Королевы, Арым приказала связать ее, поскольку магия Феликса теперь сковывала ее руки и не позволяла ей использовать свою магию, точно так же, как она поступила с ним, когда держала молодого человека в плену. Она кричала и корчилась, призывая придворных Фейри сделать что-нибудь, но ничего не могла поделать, поскольку все они были скованы членами небольшой армии Арым, превосходившей их по численности и вооружению.       Вернуться в Академию с пленницей, было как пытаться выжать кровь из камня — получить информацию о том, почему Королева Благих помогала такому Сумеречному охотнику, как Юнсок. Не было секретом, что Фейри в царстве Фей смотрели свысока на всех, кроме себя, особенно на Сумеречных охотников, поэтому ее участие во всем этом не имело никакого смысла.       Они быстро зашли в тупик, Арым все больше раздражалась молчанием женщины, но когда Калли спросила, может ли она попробовать, несмотря на то, что не была обучена допросам, Арым решила, что абсолютно нечего терять, и предложила ей взять на себя инициативу.       Через десять минут правда вышла наружу. Арым вместе с Чанбином, Феликсом и Гюхуном стояли за односторонним зеркалом и наблюдали за всем происходящим. Их очень интриговало, как Калли удастся достучаться до женщины, которая даже не удостоила ее вторым взглядом. — Скажи, почему ты им помогала, — Калли в ответ услышала фырканье, но это не смутило женщину, и она продолжила.       Она пережила гораздо большее в королевстве Фейри, пока Феликс взрослел: физическое и эмоциональное насилие, которое ей причиняли при каждой возможности, но ничто из того, что могла сделать Королева, не могло выбить ее из колеи. — Хорошо, давай так: если ты будешь сотрудничать, Сумеречные охотники могут стать мягче и я думаю, что ты хочешь освободить как можно быстрее. — И почему же ты, блудница, так думаешь? — гротескно прошипела Королева. — Потому что пока ты в человеческом измерении, ты взрослеешь так же, как и они, — рассуждала Калли, и это было первое, что сломало ледяную маску Королевы Благих. — Ты взрослеешь так же, как они, стареешь куда быстрее. У тебя нет магии измерения Фейри, чтобы поддерживать свою молодую внешность. Ты не выберешься из тюрьмы, но есть шанс, что твой приговор смягчат.       Арым собиралась позвать Калли обратно, сказав, что она не может лгать о таком, но, подумав, поняла, что Калли и вправду не могла лгать. Она никогда не говорила прямо, что приговор Королевы будет смягчен, если она подчинится, а только что есть небольшая вероятность. Вероятность действительно крошечная, но Королеве не нужно было об этом знать.       Ни Гюхун, ни Чанбин не знали, что, взойдя на трон царства Фейри, Королева могла черпать магию из окружающего мира и использовать ее для любых целей. Это было преимуществом для правителя царства Фейри, позволявшим защищать тех, кто находился под его опекой. В прошлом другие использовали ее для защиты или процветания, но нынешняя Королева Благих использовала ее, чтобы продлить свою молодость, сохранить свою внешность и укрепить здоровье, чтобы время не заставило ее увядать так быстро, как других Фейри. Если ее запрут в тюрьме в мире людей, она больше не сможет использовать эту магию для себя, и это, похоже, пугало ее до смерти. — Если же нет, тебя могут посадить в клетку с одним лишь зеркалом. И тогда, каждый день, ты будешь видеть, как твоя красота уходит, и ты будешь думать, почему же просто не поговорила с Сумеречными охотниками, которые хотят знать, почему умерли их любимые.       Длинный и довольно впечатленный свист вырвался из губ Чанбина, удивленного тем, что он никогда не видел страшной стороны этой женщины. Конечно, он знал, что с ней лучше не связываться, это было ясно, но теперь он испытывал совершенно иное уважение к тому, как быстро она смогла омрачить лицо Королевы, ее ловкие руки пробегали по каждой черте ее испуганного лица. По-видимому, Калли знала, на какие кнопки нажимать, что тщеславие Королевы возьмет верх, что ее самым большим страхом было потерять то, что ей было дорого, даже если это было совершенно поверхностным.       Она начала умолять, болтая о том, что не может потерять свою красоту. После этого все начало разворачиваться довольно быстро.       Двенадцать лет назад некоторые из ее маленьких шпионов отправились в мир людей с миссией, но так и не вернулись, оставив Королеву без двух человек при дворе, что очень ее раздражало. Через некоторое время она заметила, что еще двое пропали после отправления в мир людей, и начала думать, что это не может быть совпадением.       Это заняло некоторое время, но в конце концов она начала слышать шепот деревьев о том, что Сумеречный охотник похищал ее людей для личной выгоды, что не удивило ее, но заинтриговало. Когда деревья назвали ей имя ответственного за это человека и она узнала, что он является главой Сеульской Академии, она решила, что необходимо встретиться с ним лицом к лицу, чтобы посмотреть, смогут ли они прийти к какому-то соглашению.       Конечно, Юнсок был шокирован тем, что однажды ночью в Академию прилетела сама Королева Благого Двора, пролетев через открытое окно его кабинета, но когда она рассказала о том, что знала, что он без разрешения забирал ее Фейри, ситуация, казалось, могла быстро обостриться. Однако, когда Королева Благих успокоила его и сказала, что может помочь ему в обмен на услугу, Юнсок с радостью согласился.       Условием было, что Юнсок перестанет похищать ее людей, не потому, что она заботилась о них, а потому, что было бы хлопотно пытаться заменить их в дворе. Те, кто ее окружал, были полностью лояльны и покорны, с радостью удовлетворяя все ее прихоти, и обучать других, чтобы они вписывались в эту форму, было не чем иным, как головной болью. Взамен она будет молчать о том, что узнала о деяниях Юнсока, но в то же время она знала, что этого будет недостаточно для него. Ему все еще нужны были Фейри для его экспериментов, поэтому она предложила вместо этого дать ему местонахождение некоторых лагерей Диких Фейри. Таким образом, Юнсок по-прежнему будет иметь необходимых для своих исследований Фейри, а Королева не потеряет ни одного из своих поклонников. На самом деле она сможет избавить мир от тех, кто не готов лечь к ее ногам и подчиняться ее законам.       Таковы были условия обеих сторон, и в течение двух лет все шло в их пользу, но когда Юнсок вошел в царство Фейри, чтобы предупредить Королеву о том, что Объект был обнаружен и что есть вероятность, что все следы приведут к ней, был разработан план уничтожить все улики, поглотив здание пламенем. Юнсок разработал план и попросил Королеву помочь ему открыть порталы в Эдом, чтобы все выглядело как нападение демонов. Он мог бы сделать это сам, но чем больше порталов было открыто, тем больше отвлекающих факторов они создавали, позволяя им незаметно замести следы.       Она думала, что ей удалось уйти от наказания. В течение следующих десяти лет все шло гладко. Но когда она узнала, что Феликс общался с Сумеречными охотниками вне встреч и что сын Юнсока, возможно, обнаружил что-то, чего не должен был, об Объекте, все вокруг нее начало рушиться. Она ожидала визита Сумеречных охотников, как только услышала, что Юнсок был арестован, но не думала, что им удастся вытащить ее из царства Фейри и заключить в тюрьму. Ее вера в свои силы была слишком велика, а ожидания от Сумеречных охотников — слишком низкими.       Конечно, вопреки «обещанию» Калли, приговор Королеве не смягчили из-за ее готовности говорить. Она заняла свое место в Гарде, рядом с Юнсоком. Однако, в отличие от Сумеречного охотника, ее не приговорили к смерти, понимая, что худшим наказанием для нее будет прожить остаток дней в одиночестве в крошечной камере, позволяя времени пожирать ее. Возможно, это казалось жестоким в глазах некоторых, но не тех, кто страдал от действий Королевы в последнее десятилетие.       Но, как это часто бывает в ситуации, когда ведущая власть удаляется из места, в царстве Фейри начался упадок. Без правителя, который бы ими руководил, жизнь многих Фейри, живших там, изменилась. С одной стороны, те, кто был изгнан или вынужден жить за пределами Королевского двора, больше не должны были ограничивать свои передвижения, поскольку тираническое правление Королевы Благих теперь закончилось. Они почувствовали больше свободы, чем за долгое время.       Однако внутри двора все было иначе. Царство Фейри не могло остаться без правителя, потому что, как всегда бывает, когда вакантна власть, за место на троне неизбежно начинается борьба. Обычно Королева выбирает своего преемника перед тем, как уйти в отставку, но поскольку Королева Благих считала, что ей еще предстоит много лет правления, этого не было сделано. Но многие считали, что теперь они заслуживают трон, если нет никого, кто мог бы диктовать, кто должен занять его.       Это была война, чего Сумеречные охотники не предусмотрели, когда увезли Королеву Благих из царства Фейри. Никто не предполагал, что все обернется таким образом, но жаждущие власти люди есть во всех сферах жизни, и Фейри не были исключением. Многие не могли больше выносить жизнь в таком месте, видя, как их дома разрушаются из-за эгоизма и жадности, зная, что, независимо от исхода, их жизнь будет такой же плохой, как и при правлении Королевы Благих.       Поэтому многие решили покинуть царство Фейри и сбежали в единственное другое место, куда они могли пойти.       И здесь на сцену вышел Феликс. После того как жизнь вернулась в нормальное русло, насколько это было возможно для них, он понял, что не может просто проводить дни, бродя по окрестностям Академии. Ему нужна была какая-то цель в жизни, и когда он услышал о беспорядках в царстве Фейри и о тех, кто пришел в мир людей в поисках новой жизни, он понял, что должен сделать.       Боа была прекрасным помощником, поскольку всю свою жизнь она помогала тем, кого Королева Благих изгнала из царства Фейри. Конечно, обстоятельства были другими, но она по-прежнему была непреклонна в своем желании помогать тем, кто по собственной воле решил покинуть царство Фейри ради своей безопасности. Многие не были уверены в том, как жить в новом доме, и испытывали трудности с адаптацией, но Боа и ее семья были готовы помочь им всем, чем могли: от поиска жилья до показа, что можно есть, как зарабатывать на жизнь и даже как усилить свою магию, когда у них больше не было царства Фейри, которое могло бы им помочь.       Феликс знал, что он определенно может им помочь, поскольку сам прошел через все это, и Боа тоже так думала, попросив его помощи, а также помощи Калли, если она заинтересована. Боа предложила вознаградить их за все их хлопоты в виде заработной платы, от чего ни Феликс, ни Калли не могли отказаться.       Конечно, среди Фейри, которым он теперь помогал, были и те, кто всю жизнь издевался над Феликсом. Он не был мстительным человеком, даже когда столкнулся лицом к лицу с Акселем, человеком, который сражался с Чанбином при дворе Королевы за его свободу, человеком, который действительно сделал своей жизненной миссией убедить Феликса в том, что он ничтожен. Зная, что его жизнь сейчас намного лучше, чем у Акселя, Феликс подставил другую щеку, протянув ему руку помощи, в которой тот, как он знал, нуждался. Аксель действительно имел достаточно достоинства, чтобы выглядеть униженным из-за своего поведения, и поблагодарил Феликса за помощь.       Феликс помог стольким людям обрести новую жизнь, но число Фейри, приходящих в мир людей, практически увеличивалось с каждым днем, все больше и больше людей не могли выносить, что их жизнь превращалась в руины. Это была невероятно увлекательная работа, но и очень утомительная, поэтому он теперь сидел на коленях Чанбина, готовый заснуть, хотя сейчас это было исключено.       В последнее время Фейри проводил много бессонных ночей, желая помочь как можно больше, но Чанбин не мог не беспокоиться, что Феликс немного переусердствовал. Он высказал свои опасения, но в конце концов не смог ничего скрыть от Феликса, который читал его как открытую книгу. Чтобы успокоить его, Феликс пообещал немного сбавить темп, взять несколько дней отпуска, чтобы они могли провести время вместе. Несмотря на то, что сегодняшний день и так был особенным, Чанбин не мог не радоваться, узнав, что в ближайшие несколько дней Феликс будет принадлежать только ему, поскольку Боа тоже заметила чрезмерное усердие Феликса в работе и приказала ему отдыхать до конца недели, за что Чанбин был ей очень благодарен. — Прекрасный, нам нужно идти собираться. Сейчас нельзя превращаться в лапуську-обнимуську, — попытавшись разбудить Феликса, Чанбин шлепнул его по заднице, хотя и хотел дать Фейри немного отдохнуть. — Еще пять минут.       Вечно поддаваясь мольбам Феликса, Чанбин немного откинулся на спинку кресла, приподнял подбородок Феликса и слегка поцеловал его в губы, а затем снова прижал к своей груди, хихикая над тем, как молодой человек уснул менее чем за двадцать секунд.       Зная, что ему все равно придется зайти к Джисону, прежде чем все начнется, Чанбин решил, что может положить Феликса еще на полчаса, прежде чем им придется начинать собираться. Они все равно привезли с собой одежду из дома, чтобы переодеться, зная, что двухкомнатная квартира в центре города, в которую они переехали в прошлом году, находится слишком далеко, чтобы успеть доехать туда и вернуться вовремя к церемонии.       Поднявшись со стула, Чанбин понес Феликса, как маленького коалу, и осторожно уложил на диван, стараясь не задеть его крылья, и укрыл вязаным пледом, который Калли связала для него на прошлое Рождество, и снова нежно поцеловал шелковистые волосы младшего.       Глядя на спящего Фейри, Чанбин невольно подумал, что не было ни одного дня, когда он не был благодарен за то, что Феликса послали курировать встречи, проводимые в Академии, что он вошел в его жизнь и навсегда изменил его взгляд на мир. Феликс был его солнцем и звездами, всем, чего ему так не хватало, и Чанбин знал, что тот чувствовал то же самое по отношению к нему.       Оставив его пока спать в покое, Чанбин осторожно выскользнул за дверь, чтобы найти своего Парабатая, зная, что бедный мальчик, вероятно, сходит с ума от нервов.

_______________

— Йенни! Ну же, щеночек, мы не хотим опоздать! — Чан крикнул вверх по лестнице, поправляя манжеты рубашки.       Он знал, что так и будет. Почему Чан попросил Едама приехать к нему домой, а не забрал его по дороге, ему было совершенно непонятно. Чонин всегда забывал о пунктуальности, когда был со своим парнем, и в большинстве случаев Чан мог с этим смириться, но сегодня им нужно было быть вовремя, иначе Арым и Гюхун их убьют. — Йенни! Едам! — Мы идем, старик, попридержи коней.       Чан рыкнул в ответ на явное неуважение со стороны молодого волка, испытывая одновременно благодарность и абсолютное отвращение к смелости, которую Чонин приобрел за последние полтора года. Было несколько причин для такой перемены.       Первая была связана с сообщением, которое Хёнджин принес им всем. Чан был более чем благодарен матери Гюхуна за то, что она передала ему сообщение с благодарностью за то, что он позаботился о ее сыне, но для Чонина сообщение означало гораздо больше. То, что его брат сказал ему перестать злиться на себя за то, что он не сделал достаточно в ту ночь, и что не мог его остановить, было чем-то, что, казалось, снова сложило сердце молодого волка. Хёнджин также сказал ему, что Соджун извинился за то, что он сделал, но как только Чонин закричал, что его брат не должен извиняться, Хёнджин успокоил его объятиями, сказав, что он уже заверил Соджуна, что Чонин простил его и любит его. Узнав, что оба его родителя заботятся о его брате, где бы они ни были, Чонин наконец-то смог начать по-настоящему исцеляться.       Едам тоже получил сообщение от Соджуна и отреагировал гораздо более бурно: он разрыдался и плакал целый час, а потом потерял сознание на диване Чана, а Чонин свернулся рядом с ним и рычал на всех, кто только приближался к его партнеру, понимая, что должен защищать его, когда тот находится в таком уязвимом состоянии.       Конечно, Едам был еще одной причиной, по которой Чонин обрел огромную уверенность в себе с тех пор, как вернулся из Объекта.       Чонин рассказал Чану о том, как пришел к Едаму перед тем, как уехать в лагерь в тот день, и как признался, что его чувства вернулись с новой силой, что он видит в Едаме своего партнера. Чан не ответил сразу, но в конце концов понял, что Чонин действительно любит Едама, даже после всего, что произошло между ними. В конце концов, это было удивительно похоже на его отношения с Гюхуном. Он тоже никогда не переставал любить Сумеречного охотника, поэтому точно знал, что переживает молодой волк. Чан понимал, что Чонин просто ждет, когда он даст ему свое благословение, поэтому не собирался больше мучить молодого человека.       Он проводил Чонина до квартиры Едама, так как тот все еще был немного нервным после того, как его щенка чуть не забрали у него. Реакция Едама была действительно впечатляющей. Прошло несколько недель с тех пор, как два мальчика были разлучены, поэтому, когда Едам открыл дверь и на его лице расцвела широкая улыбка, а затем он буквально бросился в объятия Чонина, Чан понял, что не стоит беспокоиться об их чувствах друг к другу.       С тех пор Едам проводил в доме стаи практически все время, когда не был занят работой или другими делами. Чан не возражал. С каждым днем он узнавал Едама все лучше и лучше, и к настоящему моменту он заботился о нем так же, как о Чонине, — юноша довольно легко пробрался в сердце альфы. Стая тоже приняла его радушно, хотя вначале Воншик подверг Едама тщательной проверке, чтобы убедиться, что он соответствует стандартам Чонина. Он прошел испытание на «отлично», и все приняли его как своего.       Тем не менее, Чан предпочел бы, чтобы Едам помог Чонину научиться быть пунктуальным.       С досадой постукивая ногой по паркету, Чан уже собирался снова позвать двух молодых людей, когда входная дверь открылась и появился Гюхун, выглядящий немного изможденным, с усталыми глазами и соответствующим настроением. Чан почувствовал боль в сердце, понимая, что именно заставило его партнера выглядеть так страдающе, но он сделал бы все, что в его силах, чтобы тот знал, что может броситься ему в объятия, и он будет рядом, чтобы поддержать его и избавить от всех проблем, если понадобится. — Дорогой, я думал ты поедешь сразу в Академию, — Чан воскликнул от удивления, притянул Гюхуна к себе, чтобы поцеловать его, а затем опустился ниже, чтобы поцеловать знак союза на его шее.       Он никогда не уставал смотреть на него, зная, что это символ его вечной связи с Гюхуном, что они всегда будут вместе и ничто не сможет разлучить их. — Я забыл кое-что взять для Минхо. Я приехал сюда с Арым после того, как мы телепортировались из Аликанте, она взяла мою машину, чтобы вернуться в Академию. Я сказал, что просто доеду с тобой.       Чан просто кивнул, прижавшись к плечу Сумеречного охотника, но когда начал отстраняться, чтобы снова позвать Чонина, Чан почувствовал, как рука вокруг его талии сжалась — Гюхун не собирался отпускать его.       Этим утром Оборотень больше всего на свете хотел поехать с Гюхуном в Аликанте, но, если это не было жизненно необходимо, представителям Нижнего мира не полагалось входить в столицу. Арым, несомненно, потянула бы за ниточки, чтобы позволить Чану нарушить правила и быть со своим партнером в такое трудное время, но она не хотела злоупотреблять своей властью, особенно по личным причинам. Она должна была подавать пример тем, кто находился под ее началом.       Но это означало, что Гюхуну пришлось пережить такое испытание в одиночку, и по давлению на талии Чана и дрожащему дыханию у его уха было ясно, что эта маленькая экспедиция сильно повлияла на Сумеречного охотника. — Все хорошо, дорогой. Я тут, я с тобой, — Чан шептал, нанося легкие как перышко поцелуи на шею Гюхуна и выделяя успокаивающие феромоны, пока хватка старшего постепенно не ослабла. — Как оно? — Вполне плохо. Мы поговорим обо всем позже, вечером. Не думаю, что у меня есть энергия, чтобы начинать все это, но это закончилось. Наконец-то. Я никогда больше его не увижу и он нам никогда не навредит. Я просто… — Я знаю, любимый, знаю, — Чан прошептал, мягко покачивая обоих из стороны в сторону, чтобы успокоить своего партнера, буквально чувствуя, как тревога исходит от его тела.       Когда Гюхун, казалось, смог отстраниться от Чана, Оборотень похлопал его по спине, чтобы тот ушел и забрал то, за чем пришел, за что получил в ответ шлепок, после чего Гюхун бросился бежать по лестнице, чтобы избежать возмездия.       Следя за старшим взглядом и сдерживая недоверчивый смех, Чан собирался последовать за ним, чтобы посмотреть, где же, черт возьми, находятся Чонин и Едам, но прежде чем он успел это сделать, над его головой раздались грохочущие шаги, которые становились все ближе и ближе, пока Чонин буквально не спустился по всей лестнице одним прыжком, а Едам поступил разумно и спускался по одной ступеньке за раз. — А вы свое милое время зря не теряли. — Ну, сейчас мы здесь и готовы идти. Так…       Чан почувствовал непреодолимое желание в шутку задушить Чонина за его дерзкий ответ, но прежде чем он успел что-то предпринять, его взгляд упал на Едама, который наконец-то спустился вниз. Воротник его рубашки, который был идеально отглажен, когда он пришел, теперь был загнут внутрь, а галстук немного ослаблен, чего было достаточно, чтобы Чан понял, что они не просто разговаривали в комнате Чонина. Если его инстинктов было недостаточно, то цветущий засос, выглядывающий из-под растрепанного воротника, был более чем достаточным доказательством его предположений. — Чем вы двое занимались? — Чан самодовольно спросил, желая посмотреть, как далеко молодые люди захотят испытать свою удачу. — Ничем… — Едам, ты же в курсе, что я знаю, когда ты врешь, верно? Я слышу, как твое сердцебиение участилось.       Примитивный быстро приложил руку к груди, как будто этого было достаточно, чтобы волк не слышал быстрый ритм его сердца. Подняв бровь и предложив Едаму продолжить свою игру, Чан начал хихикать, когда Чонин притянул своего парня к себе с легким рычанием, не желая, чтобы его альфа продолжал беспокоить Едама. — Мы просто целовались. Ничего великого, Чан.       Закатив глаза, молодой волк стал последней каплей, и Чан бросился вперед, вырвав Чонина из рук Едама и прижав молодого волка к земле, а затем начал дуть ему в щеки, заставляя Чонина кричать от радости.       В такие моменты Чан не мог не благодарить Ангелов за то, что они пощадили Чонина в своем маленьком плане по избавлению мира от зла. Он знал, что случилось с Сынмином и как тот буквально вернулся из мертвых благодаря услугам, оказанным Ангелам, но Чан почувствовал, что, если бы Юнсок убил Чонина во время их драки в Объекте, молодой волк не получил бы тех же преимуществ, что и его друг-Сумеречный охотник.       Несмотря на то, что это вызывало у него много неприятных чувств, Чан вспомнил момент, когда нашел Чонина и других в Объекте.       Он прибежал в комнату в облике волка, услышав крик Хёнджина, и, как только он туда добрался, бросил лишь беглый взгляд на Хёнджина и Сынмина, чтобы убедиться, что они целы и невредимы, а затем все свое внимание сосредоточил на Чонине. Дело не в том, что он не заботился о других, он очень заботился о них, но как альфа, его главным приоритетом был член его стаи, особенно щенок, который еще учился жить в их мире.       Чан сразу же изменился, когда заметил в соседней комнате Чонина, покрытого порезами и синяками, с осколками стекла, впившимися в его кожу, пока он шатался на ногах, его тело явно было причиной разбитого окна между ними. Зная, что он, вероятно, будет несколько смущен перед всеми их друзьями, Чан успел взять два халата, висевшие на стене, и накрыть себя одним из них, прежде чем прыгнуть через окно и накинуть другой на Чонина.       Это произошло мгновенно: Чонин поднял голову, когда понял, что Чан теперь рядом с ним, обхватил его лицо руками и начал громко рыдать, осознав, что слова его альфы были правдой, что он теперь здесь, чтобы спасти его.       Чан не мог сдержать слез, которые текли из его глаз, глядя на состояние Чонина, и все потому, что он не смог выполнить свою работу и защитить его. Все, что он мог сделать в тот момент, это шептать ему нежные слова, говоря, что он никогда больше не допустит, чтобы с ним произошло что-то подобное.       Когда они наконец вернулись в лагерь через портал, созданный Минхо, медикам было практически невозможно подойти к Чонину. Хёнджин и Сынмин были унесены в медицинский блок, прежде чем кто-либо успел моргнуть, но Чан крепко обнимал Чонина, рыча и лая на всех, кто только помышлял приблизиться к ним.       В конце концов, увидев их приближение, Гюхун побежал к ним, чтобы проверить, все ли с ними в порядке, но как только Сумеречный охотник протянул руки, чтобы обнять их, Чан оскалил зубы, его глаза зажглись красным светом, и он был настолько ослеплен своим инстинктом защиты, что не смог понять, что перед ним стоит Гюхун. Когда туман на мгновение рассеялся после того, как Гюхун немного отступил, Чан сразу же успокоился, широко раскрыв глаза и извинившись за то, что так поступил с тем, кого любил, но вместо того, чтобы быть отруганным за свое ужасное поведение, он получил в ответ только понимающую улыбку и слова Гюхуна о том, что никто не заберет у него Чонина, что они все могут пойти в медпункт вместе и он сможет держать своего щенка на руках все время.       Само собой разумеется, свобода Чонина была сильно ограничена в течение нескольких месяцев после инцидента, Чан чувствовал себя неловко, когда тот выходил из поля его зрения, но однажды ночью Чонин пошел к Гюхуну, чтобы протестовать против того, что он является пленником в собственном доме, и Чан услышал это из другой комнаты, конечно, нечаянно, он понял, что должен позволить Чонину жить своей жизнью, и ему просто нужно найти способ справиться со своим чрезмерным инстинктом защищать младшего, если он не хочет, чтобы Чонин в конце концов возненавидел его за то, что он изолирует его от мира.       Хотя беспокойство не исчезло полностью, Чан знал, что Чонин был умным парнем и у него было много друзей, готовых отдать свою жизнь, чтобы защитить его, если в этом возникнет необходимость.       И несмотря на то, что в последнее время Чонин часто отвечал ему грубостью, Чан мог с уверенностью сказать, что их связь была крепче, чем когда-либо, о чем свидетельствовало то, как Чонин сумел перевернуться и прижать Чана к земле, игриво надув губы и заставив Чана вскрикнуть от такого замечания. — Чанни, оставь детей в покое. Вы с пола подниметесь? У вас одежда испачкается, — выругался Гюхун, спускаясь по лестнице, и быстро получил извинения от обоих волков и чудесно веселое хихиканье от Едама. — Пошлите, нам нужно уже выезжать.       Чан вскочил, протянул руку Чонину, чтобы помочь ему подняться, и еще раз повернулся, чтобы поправить воротник Едама, прежде чем они вышли из дома и направились в сторону Академии. Сегодня был день, которого все они с нетерпением ждали уже некоторое время, и, судя по всем недавним событиям, особенно сегодняшним с Гюхуном, Чан мог с уверенностью сказать, что им очень нужен был день, когда они могли бы просто расслабиться и попраздновать.

_______________

— Окей, Джисон, тебе нужно успокоиться. Нет причин вести себя так, нет причин так думать. Почему он пожалеет об этом? Это смешно. Так же смешно, как и твои попытки переубедить свое отражение в зеркале…       Голова Сумеречного охотника снова и снова наклонялась к стеклу, когда он пытался привести себя в чувство. Ему следовало бы уже быть в зале для мероприятий, зная, что хотя бы раз в жизни он должен прийти пораньше, ведь весь этот день был посвящен ему, но его ноги, казалось, не хотели нести его туда.       Он довел себя до ненужного исступления своими тревожными мыслями, которые не имели права быть в его голове в этот момент. Сколько бы раз он ни повторял себе, что сомнения, закравшиеся в его голову, были смешными, Джисон все же хотел, чтобы кто-то другой сказал ему это.       Будучи так поглощенным упреками в адрес своего отражения за это детское поведение, Джисон не услышал, как за его спиной открылась дверь, и не заметил шагов, которые приближались, пока не остановились прямо за ним. Только резкий и совершенно ненужный порыв ветра у его уха вырвал Джисона из его размышлений, и он громко и совершенно недостойно закричал, когда понял, что больше не один. — Когда уже начнешь обращать внимание на свое окружение, а? Еще одна вещь, которую нам нужно добавить в твои тренировки? — Ой, Бин, отъебись… — Джисон раздраженно фыркнул, снова обратив внимание на зеркало, и погладил свой изумрудный пиджак, чтобы разгладить складки, которые образовались в подмышках. — Эй, почему ты все еще в плохом настроении? Именно сегодня из всех дней?       В глубине души Джисон понимал, что Чанбин прав: у него буквально не было причин так волноваться в один из самых важных дней в его жизни. Но старые привычки умирают тяжело, особенно когда Джисон постоянно убеждал себя, что он никогда не будет достаточно хорош для такого человека, как Минхо. — Обещаешь, что не будешь смеяться надо мной? — Ты знаешь, что я никогда такого не пообещаю, — Чанбин фыркнул. — Давай, говори, что такое?       Хотя Чанбин явно пытался относиться ко всему этому легкомысленно, Джисон чувствовал, что в его словах слышалась скрытая тревога, которая всегда появлялась, когда Джисон вел себя не так, как обычно. Чанбин всегда был для Джисона тем человеком, который мог по нескольким простым взглядам понять, что что-то мучает младшего. — Я просто подумал… что, если это ошибка?       Недоверчивый и почти насмешливый смех вырвался из уст Чанбина, прежде чем он смог сдержаться и понять всю серьезность и тяжесть ситуации, но, увидев уязвимость в глазах Джисона, он сразу же заткнулся, протянул руку, чтобы погладить дрожащие плечи брата, а затем улыбнулся, надеясь, что это успокоит младшего. — Только не говори, что ты остыл. — Нет! Нет, я не остыл, — Джисон быстро поправил себя, размахивая руками в дополнение к своим словам. — Нет. Я просто… в смысле… что, если Мин потом пожалеет об этом?       Из всего, что Чанбин ожидал услышать от Джисона, подобное было в самом конце списка. Почему Джисон вообще мог подумать, что Минхо пожалеет о своем решении, было непонятно Чанбину. Чанбин видел Мага ранее в тот же день, и хотя тот казался немного нервным, что было вполне ожидаемо в такой ситуации, Минхо был невероятно взволнован тем, что сможет сделать следующий шаг в своих отношениях с Джисоном. — Почему ты вообще говоришь такое? — Чанбин засомневался, не упустил ли он что-то, что привело Джисона в такое состояние. — Это такое большое дело для него, Бин. Он отдает мне половину своей жизни. Это эквивалент связывающего укуса у Оборотней. Мин не вернет себе эти года, как только закончит заклинание, я просто волнуюсь, что в будущем придет время и он пожалеет, что отдал их мне. Что, если я как-то что-то испорчу?       Джисон вспомнил, как Минхо задал ему этот вопрос.       Тогда он был в лагере и помогал раненной Нежити встать на ноги и относил их в переполненную медицинскую палату. Он знал, что многих из них придется отправить обратно в Академию, чтобы они получили надлежащую медицинскую помощь, но ни у одного из Магов или Фейри не было достаточно энергии, чтобы создать портал для их возвращения. Он увидел, как Гюхун и Арым подогнали Сумеречных охотников ближе к импровизированному входу в лагерь, который они создали ранее, понимая, что ему лучше держаться от них подальше, иначе он может оторвать Чинхва голову.       Именно треск воздуха вокруг него натолкнул Джисона на мысль, что что-то не так, но, к счастью, на этот раз это не было тем, что могло усугубить его мигрень. Портал значительных размеров начал формироваться примерно в пятнадцати метрах от того места, где он стоял, прямо посреди области, где только что произошла их изнурительная схватка. Поскольку барьер, защищавший лагерь, был разрушен, практически любой мог переместиться в это место, но именно знакомая энергия с оттенком аметиста заставила сердце Джисона забиться от радости. Это была магия Минхо, он никогда бы не перепутал ее с магией кого-то другого, и это могло означать только то, что он был достаточно силен, чтобы создать портал, ведущий обратно к ним.       Первыми вышли Феликс и Чанбин, поддерживая между собой сильно избитого Юнсока. Ни один из них не сказал ни слова, прежде чем броситься к медицинскому отсеку, крича о помощи. С одной стороны, Джисон задавался вопросом, почему они хотели спасти этого человека, но с другой стороны, он понимал, что, скорее всего, это было потому, что тот знал слишком много секретов, чтобы просто позволить ему умереть.       Следующими вышли Чан и Чонин, причём старший держался за младшего, как будто никогда не собирался его отпускать. Увидев их, Гюхун подбежал к ним так быстро, как мог, учитывая свои травмы. Несмотря на то, что Чан чуть не оторвал ему голову, Гюхун понял его беспокойство и успокоил его, пока тот не извинился. Чонин выглядел потрясенным, но целым и невредимым, и оставалось только надеяться, что то же самое можно сказать и о Сынмине и Хёнджине.       Ему не пришлось долго ждать, так как вскоре появились двое: Хёнджин нес Сынмина на руках, несмотря на громкие протесты того, что он вполне способен ходить самостоятельно. Если бы Джисону пришлось угадывать, правда ли это, исходя из его состояния, он бы сказал, что Сынмин просто пытается выглядеть храбрым, хотя Хёнджин выглядел не намного лучше, но силы Вампира позволяли ему исцеляться быстрее.       И когда Минхо шагнул через портал, прежде чем тот закрылся за ним, Джисон сразу же бросился бежать, спотыкаясь о всевозможные препятствия на своем пути, а иногда и о воздух. Когда Минхо, отчаянно поворачивая голову в попытке найти Джисона, встретил его взгляд, он тоже начал бежать, догнав его на полпути и поцеловав губы Сумеречного охотника самым отчаянным поцелуем, который не мог передать весь спектр эмоций, которые он хотел выразить.       Ни один из них не обращал внимания на происходящее вокруг, просто наслаждаясь близостью своих тел, соприкосновением носов и радостным хихиканьем от того, что они наконец-то снова оказались в объятиях друг друга. — Спасибо, что вернулся. — Как зловеще, Сони, — Минхо тихо рассмеялся, поцеловал губы Сумеречного охотника еще раз, два, три, а затем прижался лбом к лбу младшего. — Хочешь намекнуть, что сомневался, вернусь ли я?       Не желая даже думать об этом, Джисон быстро покачал головой, обнял Минхо за плечи и прижал его к себе еще сильнее, а Минхо уткнулся носом в его шею. — Я так сильно люблю тебя, Мин. — Я люблю тебя еще сильнее, — прошептал Маг, немного ослабив объятия вокруг талии другого, прежде чем снова прижать его к себе. — Я хочу разделить с тобой свою жизнь.       Джисон никогда не уставал слушать такие сладкие слова от Минхо, ведь было время, когда он был уверен, что никогда не услышит их от Мага. Не имело значения, что они были вместе официально всего чуть больше месяца, Джисон не сомневался, что Минхо был для него единственным, и ничто не сможет разлучить их. — Я тоже хочу разделить с тобой жизнь, Мин. — Нет, Сон, я имею ввиду… как это делают Маги, когда находят тех, с кем хотят провести остаток своей жизни. Я хочу отдать тебе половину своей жизни, я хочу поделить ее с тобой. Минхо? Остепениться с кем-то? В день, когда это произойдет, я распущу свои крылья и улечу.       Такова была реакция Чанбина, когда Сынмин спросил, нашел ли Минхо человека, с которым он хотел бы разделить свою жизнь, когда встретил его в первый раз, и тогда Джисон думал точно так же. И даже если Джисон был уверен, что Минхо хочет быть с ним, это не означало, что Минхо захочет разделить с ним свою жизнь. Не все Маги делили свою жизнь со своим партнером, поскольку это был невероятно значимый и жертвенный ритуал, который существенно сокращал жизнь Мага. Суть заключалась в том, что вместо того, чтобы пережить своего партнера, Маг мог провести оставшиеся годы вместе с ним, такой выбор нельзя было делать легкомысленно.       Но Минхо сказал это так прямо, без тени колебания в голосе, как будто он уже долго об этом думал, и это заставило Джисона застыть в объятиях старшего, слишком потрясенного этой новостью, прежде чем он отстранился и посмотрел прямо в глаза Минхо. — Что? — Ты меня услышал, — Минхо нервно хихикнул, как будто боялся, что своей откровенностью отпугнул Джисона. — Я хочу отдать тебе половину своей жизненной силы, чтобы мы смогли прожить вместе более долгую жизнь. Конечно, ты можешь подумать об этом. Тебе не нужно решать прямо сейч— — Это предложение?       Минхо на мгновение прервал свою болтовню, чтобы посмотреть на Джисона, сосредоточившись на улыбке молодого человека, которую он с трудом сдерживал из-за дрожащей нижней губы. Большие пальцы Мага тут же стерли слезы, начавшие катиться по щекам Джисона, хотя он знал, что они были вызваны счастьем от того, что Минхо хотел остаться с ним навсегда. — В каком-то смысле, видимо. — И у тебя нет для меня кольца? Какое разочарование, — Джисон поперхнулся, из его рта вырвалось что-то среднее между всхлипом и смехом.       Приняв это как вызов, Минхо слегка наклонил голову, затем сложил руки перед собой и сжал их, пока перед ним не появился всплеск фиолетовой энергии, что поразило Джисона, неспособного видеть сквозь слезы.       Заклинание не заняло много времени, так как не было слишком сложным. Минхо выполнял гораздо более трудные задачи, особенно в последнее время, но конечный результат был действительно впечатляющим.       Глаза Джисона выпучились, когда он увидел кольцо из белого золота в руке Минхо, с блестящим бриллиантом, обрамленным двумя аметистами, такого же оттенка, как глаза Минхо, когда он практиковал магию. Джисон едва успел ахнуть от абсолютной красоты кольца, как Минхо схватил его за левую руку, опустился на одно колено и привлек внимание многих окружающих, никто из которых не ожидал искреннего предложения руки и сердца после всего того, что они только что пережили. — Хан Джисон, ты выйдешь за меня замуж и позволишь разделить с тобой жизнь? Я клянусь любить тебя до конца наших дней. Я хочу быть с тобой, быть семьей с тобой, состариться с тобой и разделить каждый чудесный миг, который только смогу, с тобой. Я потратил слишком много времени, чтобы понять, что нам было суждено быть вместе, но я больше никогда тебя не отпущу. Ты окажешь мне честь быть моим мужем?       Джисон вспомнил этот момент и понял, что даже не был уверен, ответил ли он «да», прежде чем бросился в объятия Минхо, повалил Мага на спину и поцеловал его со всей любовью, которую испытывал к нему. Это само по себе было достаточным ответом.       Были крики, восторженные возгласы и очень эмоциональная Арым, и именно в этот день началась остальная часть их жизни. Конечно, Джисон и Минхо могли завершить ритуал в любое время, но Арым, а также Феликс и Чанбин по какой-то причине настаивали на том, чтобы устроить им свадьбу, которую они заслуживали, поэтому потребовалось полтора года, чтобы дойти до этого особенного дня, но это также дало Джисону полтора года, чтобы в итоге испугаться, что Минхо пожалеет о своем предложении, поскольку все произошло в порыве эмоций. Правда, Маг никогда не давал повода так думать, но Джисон был мастером в том, чтобы вести себя иррационально. — Хан Джисон, ты любишь Минхо?       Джисон поднял голову, услышав голос Чанбина, и вернулся из того дня, когда Минхо сделал его счастливее, чем когда-либо. — Ты же знаешь, что да. Больше всего на свете. — А он любит тебя, слабоумный, — Чанбин вздохнул. — Он хочет быть с тобой. Навсегда. Поэтому он спросил, хочешь ли ты, чтобы он разделил с тобой жизнь. Он хочет выйти за тебя замуж, Сон. Поэтому он распланировал буквально весь этот день с Арым. Он хочет дать тебе свадьбу, которую ты заслуживаешь. Для него больше нет никого, и ты не сделаешь ничего, чтобы все испортить. Вы буквально созданы друг для друга, все это видят. Даже не сомневайся в этом.       Джисон знал, что сейчас он ведет себя глупо, но время от времени его мозг любил подшучивать над ним, заставляя его сомневаться во всех своих жизненных выборах. Услышав заверения Чанбина, он почувствовал себя немного лучше, кивнул головой с легкой улыбкой и взял руку брата, чтобы слегка сжать ее в знак благодарности. — А знаешь что, подожди здесь.       Джисон даже не успел спросить Чанбина, чего ему ждать, как тот снова исчез за дверью его спальни. Повернувшись снова к зеркалу, Джисон медленно покрутился, чтобы убедиться, что он выглядит хорошо для Минхо, зная, что может быть в пижаме, а Маг все равно назовет его красивым.       Услышав, как снова открылась дверь, Джисон ожидал увидеть Чанбина, но вместо этого в комнату вошло веселое и радостное лицо Минхо, чья улыбка стала еще шире, когда он увидел Джисона. — Привет, малыш, — Минхо ахнул, на мгновение замер, чтобы полюбоваться потрясающей красотой своего жениха. — Я думал, люди, которые женятся, не должны видеть друг друга до церемонии. — Какой ты традициональный, но я буду смотреть на моего жениха, когда захочу, — хихикнул Минхо, поцеловав Джисона в лоб. — Почему ты думаешь о глупостях, ммм?       По-видимому, Чанбин счел разумным рассказать Минхо о самокритичных мыслях Джисона, поскольку Маг был единственным человеком, способным полностью избавить Джисона от его сомнений и страхов. — Я не… — попытался Сумеречный охотник, зная, что стараться обмануть Минхо практически бесполезно. — Ах-ха, ты милый, когда пытаешься врать, но я вижу тебя насквозь, любимый.       Местом, где Джисон всегда чувствовал себя в максимальной безопасности, были объятия Минхо, о чем Маг прекрасно знал, когда притянул к себе Сумеречного охотника, прижимая свою щеку к пушистым волосам младшего и покачиваясь на месте в попытках успокоить юношу. — Ты же знаешь, что я бы не спросил тебя о таком, если бы не был уверен, верно? — прошептал Минхо, чувствуя, как руки Джисона крепче обхватили его талию. — Я знаю. Прости. Иногда моя голова просто— — Чшш, малыш, не извиняемся, все нормально, — успокоил Маг, отстранившись от молодого человека, чтобы оставить на его губах самый сладкий поцелуй. — Я люблю тебя, Сон. — И я тебя люблю.       Возможно, у Минхо всегда было под рукой какое-то заклинание, чтобы, так сказать, отогнать всех демонов Джисона, а может быть, ему было достаточно просто быть самим собой, но в любом случае все сомнения, которые Джисон испытывал по поводу себя и будущего, полностью исчезли, уступив место чистому обожанию молодого человека, стоящего перед ним, его будущего мужа. — Так ты готов? — спросил Минхо, переплетая пальцы с пальцами Джисона. — Я не хочу провести еще хоть одну минуту не в браке с тобой.

_______________

— Минхо, прежде, чем мы закончим церемонию, ты можешь произнести заклинание, чтобы разделить с Джисоном свою энергию.       Сынмин с увлечением наблюдал, как Арым проводила церемонию, официально связывающую жизни Джисона и Минхо.       Многие обитатели Сумеречного мира всегда следовали интересным обычаям, когда встречали «свою половинку». Маги делились своей энергией, связывая с собой человека, с которым хотели провести жизнь, как Минхо делал это для Джисона. Оборотни заявляли о своих правах на партнера укусом, буквально связывая друг друга, чтобы почувствовать, как часть души любимого человека проникла в их сердце, как сделал Чан с Гюхуном и как сделает Чонин, когда наконец наберется смелости попросить Едама провести с ним всю жизнь. Феликс рассказал ему о том, как Фейри наделяют своих партнеров частью своей магии, что для других, способных чувствовать магическую энергию, является знаком того, что их партнер связан с ними. У Феликса еще не представилось возможности провести такой ритуал, но, судя по тому, как Чанбин мучился над идеальным способом сделать предложение, Сынмин чувствовал, что скоро у него появится такая возможность.       Сынмин часто задумывался, каково это было вначале, когда он узнал о связывающих обещаниях, которые давали Нежить своим возлюбленным. Однако после того, что произошло в Объекте полтора года назад, Сынмин мог сказать, что его партнер не просто отдал за него часть своей жизни, а отдал все. — Окей, любимый, все хорошо.       Сынмин не был до конца уверен, что произошло за время, пока он был без сознания. Последнее, что он помнил, — это острая боль, распространившаяся по всей груди, как будто ее разрывали изнутри. Пока Хёнджин с невероятной силой держал его, рыдая у него на плече, Сынмин пытался вспомнить, что еще произошло, полностью игнорируя окружающих.       Он сказал Хёнджину, что любил его, поблагодарил его за то, что тот сделал его таким счастливым, за то, что дал ему будущее, которое, как он думал, ускользнуло из его рук.       И когда Хёнджин провел рукой по его груди, в голове Сынмина взорвалось изображение, которое напугало его больше всего, что он когда-либо испытывал.       Сынмин едва смог открыть глаза, чувствуя сильное головокружение, но звуки борьбы вокруг него было слишком сложно игнорировать. Когда его глаза наконец сфокусировались, Сынмин быстро сосредоточился на том, что Хёнджин сражался с Юнсоком, но сейчас лежал на земле и тихо рычал. Как будто этого было недостаточно, Сынмин повернул голову, чтобы посмотреть, как дела у его противника, и заметил, что Юнсок, пока Хёнджин был отвернут, вытащил из рук кол, поднял его в воздух и направил прямо на Вампира. Сынмин подумал, что это был грязный трюк, невероятно подлый, но на этом этапе он действительно не ожидал от Юнсока ничего другого.       Несмотря на то, что из его тела уходила последняя капля энергии, Сынмин понимал, что не может просто лежать и позволять умирать любви всей своей жизни, поэтому он сделал единственное, что пришло ему в голову. Он прыгнул перед Хёнджином, чтобы принять удар вместо него.       Его проткнули.       Чтобы убедиться, что он не просто чудом удерживается на ногах с дырой в груди, Сынмин поспешно поднял руку и положил ее на место, где находилась рука Хёнджина, поскольку Вампир все время, пока их тела были прижаты друг к другу, держал пальцы на сердце Сынмина. Сынмин ничего там не нашел, ни дыры, ни разрыва на рубашке, которые бы свидетельствовали о том, что что-то проникло в его грудь. Но он точно был ранен. Так почему же он все еще был здесь?       Он решил не задавать этот вопрос в данный момент, понимая, что гораздо важнее было утешить Хёнджина, который рыдал во весь голос. Сынмин сделал все, что мог, чтобы успокоить его, и даже заставил его подняться с пола, когда Минхо сказал, что им нужно как можно скорее вернуться в лагерь, чтобы убедиться, что Юнсок не умер. Он не особо мог высказать свое мнение, когда Хёнджин поднял его на руки, несмотря на многочисленные протесты, что Вампир был ранен сильнее, чем он. Достаточно было простого «тихо» от Хёнджина, чтобы Сынмин перестал вопить и позволил отнести себя в медпункт для осмотра.       Хёнджин все это время молчал, просто держа руку Сынмина в своей или позволяя ей лежать на бедре младшего, пока его осматривали. Сынмин просто не мог понять, что, черт возьми, произошло за время, пока он был без сознания. Такая рана должна была убить его, но он был здесь, вернулся в реальность, и у него было странное ощущение, что Хёнджин что-то от него скрывает, но он подождал, пока они не вернулись в Академию, чтобы спросить его об этом.       Но ничто не могло подготовить его к тому, что Хёнджин рассказал о случившемся поздно ночью, когда они сидели вместе на кровати Сынмина. — Поэтому Разиэль вернул тебя в качестве благодарности за все, что ты сделал, пусть им и нужно было получить кое-что взамен, — пробормотал Хёнджин, все еще не поднимая головы и не глядя Сынмину в глаза с тех пор, как подрался с Юнсоком.       Сынмин почувствовал, как его сердце остановилось, когда он узнал, что был пешкой в руках Ангелов. Все страдания, которые он перенес, были связаны с тем, что еще до его рождения ему было суждено остановить Юнсока. Он не мог сказать, что был в восторге от этого; слишком много людей погибло из-за того, что Ангелы не смогли сами остановить Юнсока. — Погоди, что значит «кое-что взамен»?       Именно легкое дрожание пальцев Хёнджина заставило Сынмина протянуть руку и схватить их, чтобы успокоить Хёнджина, который, как будто сделав что-то не так, пытался избежать его взгляда. Но то, что Сынмин сначала принял за свое воображение, на этот раз было более чем очевидным, как только кожа Хёнджина коснулась его собственной, и это было чем-то совершенно непонятным. — Ты теплый.       За все время, что они были вместе, от Хёнджина никогда не исходило ни малейшего тепла, скорее всего из-за того, что по его венам не текла кровь. Это никогда не беспокоило Сынмина, но он заметил это, когда они впервые взялись за руки. Теперь ему казалось, что он держит руку другого человека, под его пальцами ощущался легкий пульс, который он много раз представлял себе, прежде чем ощутить его сильное сердцебиение. — Кое-что… кое-что это жизнь взамен на жизнь, — Хёнджин спокойно объяснил, от чего Сынмин замер, так как не совсем понимал, к чему это ведет. — Но раз я был бессмертен, у меня технически было больше жизней, поэтому…       Нечто подобное не должно было произойти. Сынмин мгновенно понял, что ему хотел сказать Хёнджин, и хотя этот жест вызвал у него восхищение, по мнению Сынмина, цена была слишком высока. Он не стоил столько для этого мира. По словам Хёнджина, он уже выполнил свою роль, назначенную ему судьбой. — Ты отдал за меня свое бессмертие? — прошептал Сынмин, отшатнувшись так, будто он обжегся. — Джин, ты не должен был этого делать. Нет, зачем ты это сделал? — Я даже не думал об этом, когда Разиэль спросил. Это было мгновенное решение. Если это вернет тебя и позволит прожить полную жизнь, мое бессмертие было еще маленькой ценой. Я не хотел прожить ни дня без тебя. Как мне довольствоваться бесконечной жизнью без тебя?       Сынмин помнил, как он плакал, как никогда раньше, как Хёнджин обнимал его, сажал к себе на колени, прижимал к себе и шептал, что сделал бы это еще тысячу раз, что ничуть не жалеет о своем решении.       В ту ночь они остались вместе в комнате Сынмина, любя друг друга так, как им было суждено, так, как они будут любить друг друга до конца своих дней, потому что ни один из них никогда не отпустит любовь всей своей жизни ни за что на свете. — Ты задумался об этом?       Сынмин слегка вздрогнул в кресле, пытаясь сдержать крик, пока Джисон и Минхо прижимались лбами друг к другу на глазах у родных и друзей, а бархатистая пурпурная энергия Минхо окружала их и связывала на всю жизнь. — А? Что? — Сынмин заболтал, обратившись к Хёнджину, который непрерывно играл с пальцами Сумеречного охотника с тех пор, как они сели в зале более часа назад. — Отрываешься от реальности на свадьбе своего лучшего друга? Как жестоко с твоей стороны, — Вампир тихо рассмеялся и поднес руку Сынмина к губам, чтобы показать, что он лишь дразнит его. — Прости, любимый. Что ты спросил? — Я спросил, заставила ли тебя задуматься свадьба Сони и Мина. — О своей свадьбе? Когда-нибудь, да, но мне, наверное, нужно сначала встретить верного человека.       Хёнджин сильно шлепнул младшего по бедру, так что это услышали окружающие. Чонин повернулся к ним и бросил им обоим неодобрительный взгляд, а Хёнджин, покраснев, пробормотал извинение. — Лучше признайся, что ты прикалываешься, иначе я закину тебя на плечо и свалю отсюда, чтобы преподать тебе урок.       И действительно, Сынмин не сомневался, что Хёнджин сделал бы что-то подобное в обычный день, но он знал, что Вампир не станет мешать Джисону и Минхо в их особенный день. Во-первых, он слишком любил своих друзей, чтобы сделать что-то подобное. Во-вторых, он знал, что Минхо не задумываясь уничтожит его позже, сделав что-то чертовски болезненное.       Сынмин и Хёнджин поднялись со своих стульев вместе с остальными в комнате, чтобы громко аплодировать и кричать, когда Минхо завершил ритуал обмена клятвами с Джисоном, а Арым объявила их мужьями, после чего Джисон бросился в объятия Минхо и нежно поцеловал его. Где-то в комнате раздался крик, очевидно, это был Чанбин, судя по гневному взгляду, который бросила на него его мать, призывая их найти себе комнату, но все рассмеялись, когда Минхо просто сказал «хорошо» и поднял Джисона на руки, чтобы убежать из комнаты, скорее всего, в столовую на праздничный ужин. По крайней мере, так надеялся Сынмин. — Ты бы хотел сделать предложение или предпочтешь, чтобы предложение сделали тебе? — Хмм, не знаю, — Хёнджин напевал, переплетая пальцы с Сынмином, пока они следовали за молодоженами, — но если ты собираешься сделать мне предложение, я хочу все и вся. Раскиданные повсюду лепестки роз, наполненная свечами комната, играющая на фоне «The way you look tonight». Хочу, чтобы меня сразило наповал.       Может, это была шутка, но Сынмин не мог не продумать, как именно он сделает предложение Хёнджину, когда неизбежно наступит этот момент. Потому что это было неизбежно. Сынмин никогда не отпустит Хёнджина, ни за что. Даже если бы он не отказался от бессмертия ради него, Сынмин знал, что Хёнджин — его единственный. В конце концов, он был его соулмэйтом. Это был факт, которым Хёнджин тоже поразил его. Он хотел провести с ним всю вечность, и теперь они смогут провести остаток своей жизни вместе, не беспокоясь о том, что принесет будущее. Сынмин, возможно, не был первой любовью Хёнджина, но он будет его последней, и это значило для Сынмина больше, чем он мог себе представить.       Вспоминая все, что он сделал, и боль, которую ему пришлось перенести с тех пор, как у него отняли воспоминания, Сынмин был абсолютно уверен, что его не ждет никакое достойное будущее. Прошло чуть больше двух лет с тех пор, и сейчас Сынмин не видел перед собой ничего, кроме самой гармоничной жизни. У него были друзья, которые его любили, семья, которая готова была сделать для него все, и парень, который буквально отдал за него свою жизнь. Чего еще он мог желать? У него было все, что он мог хотеть, и он был готов бороться до конца своих дней, чтобы сохранить то, что он любил, в целости и сохранности. — Все для тебя, любимый.