Психоз

      "— Вы мне надобны!"       Эти слова Петр Степанович выдавил из себя Ставрогину. Именно выдавил, потому что отчаяние, пережавшее его горло петлей, не позволяло уже кричать, чеканить слова и отплевывать, как шелуху от семечек. Он был уже на грани припадка. Ставрогин оставался все таким же образцово-показательным идолом; холод, который (ну и пусть, ведь изредка) перебивала дрожь, покрывал Николая Всеволодовича, как хитин, и даже эта мольба Верховенского — "вы мне надобны!" — не смогла проникнуть в нутро, а отскочила от вибрирующего холодного хитина. Отскочила и, видимо, серьезно ранила Петра Степановича, потому что после этого он ушел с головой в другую идею.       Идею ему подкинул сам же Nicolas тем же вечером — одной кровью всех остальных слепить, чтобы, шаг — влево, шаг — вправо — и повязаны. И на эту идею Верховенский накинулся, как оголодавший на прожаренный стейк. Он разжевал, размусолил и заглотил идею, не раздумывая. Идея виделась ему гениальной, а после очень грубого отказа стать для него, Петра Степановича, Иваном-Царевичем, да еще и Шатова отдать, Верховенский возжелал получить себе Шатова любой ценой, даже и назло. И непременно, чтобы Ваня был спасательным кругом, если вдруг Наши рискнут врассыпную кинуться, и хуже того, прямиком к государю с доносом. Такой оплошности Петр Степанович позволить себе не мог, а Николаю Всеволодовичу он не мог позволить отшвыривать его, как котенка за шкирку. И на том твердо уверовал: Шатов ему надобен. Шатов. Пока в его руках Шатов, и Пятерка будет плясать, как под дудку, и Ставрогин к нему за Ваней на коленках приползет.       И вот, отчаянное "вы мне надобны!" трансформировалось в совершенно новое, обращенное в другую сторону. Из отчаяния, служившего коконом одержимости, вылупилось нечто, что в разы превосходило прежнее идолопоклонение по своей мерзости.       Это нечто было слепой страстью, которая кормилась от идеи.       Дел у Петра Степановича было, хоть отбавляй, и все же в любую свободную минутку он влетал в дом Филипповых на Богоявленской, беспардонно заваливался в Шатовскую комнату под совершенно разными предлогами.       В один день он пришел, чтобы сообщить о горевших сроках. Типографию — станок и буквы — немедленно нужно было вернуть, и обсуждениям это не подлежало.       В другой день он пришел за тем же самым, но, когда Ваня взбесился и рявкнул тому в сторону, что тот уже приходил к нему с этими требованиями, Верховенский сделал самый растерянный вид и заявил, что, хоть убей, этого не помнит.       На третий день он пришел с совершенной какой-то нелепостью — им нужно было поговорить с глазу на глаз, а вот о чем, Петр Степанович, похоже, сам и не знал, и соображал во время своего же монолога. Похоже, что Шатова от него уже трясло. И трясло не столько даже от злости и отвращения, сколько от внутреннего нервного напряжения. Каждый свой чертов визит Верховенский настаивал на каком-то несусветном бреде, и в последнее время его визиты так участились, что не осталось сил на него кричать.       Шатову начало казаться, что он сходит с ума.       Это ощущение росло изнутри, как паразит, скребло череп и жалило мозг, и острее всего оно бесновалось, когда Петр Степанович пришел к нему и в четвертый раз, но с какими-то документами. С этих-то поганых документов и начался его кошмар.