Психоз

            Как известно, Иван Павлович Шатов и Петр Степанович Верховенский знакомы давно, еще с того времени, когда Шатова отчислили из института, а после он, имея при себе не очень большой багаж вещей и чуть повесомее багаж знаний, двинулся покорять Европу, а затем Запад. Ставрогина Ваня знал с детства. Они росли и взрослели бок о бок, пока жизнь не раскидала их по разным точкам. Ваня Шатов помнил лицо-маску Николая Всеволодовича еще маленьким, аккуратным и точеным, уже тогда бледным и ровным, без кровинки или случайно вспыхнувшего румянца. А вот сам Шатов в его присутствии нередко краснел. Когда они снова встретились в Швейцарии, лицо Ставрогина претерпело некоторые изменения, но вот какие именно, помимо его взросления, сказать было трудно. Шатов сердечно ждал того момента, когда сможет снова увидеть это лицо, каким бы его ни пришлось увидеть. И вот, когда встреча была назначена, и Ваня примчался на всех порах, ожидание точно раскололо пополам — Николай Всеволодович был не один. Его сопровождало какое-то недоразумение в щегольском костюмчике, которое все время ехидно улыбалось и общалось со всеми панибратски. Когда Ставрогин представил Ивана Павловича, это недоразумение совершенно по-свойски потянуло к нему свои паучьи длинные лапы, чтобы пожать руку и похлопать по спине. Шатова уже тогда скривило от этого шута, как от свежего лимона.       А затем стало хуже. Во многие сотни раз хуже.       Петр Верховенский ни на шаг не отходил от Ставрогина. Где бы ни пытался Шатов подловить Николая Всеволодовича одного, там везде натыкался и на Верховенского. Тот улыбался Ване странной, собственнической улыбкой. И Иван Павлович почти дошел до отчаяния, пока пытался придумать, где бы побыть с Nicolas наедине. Не в комнату же к Ставрогину теперь пробираться, чтобы улучить момент лично с ним поговорить? Шатов совершенно не представлял, о чем. Он просто отчетливо понимал, что общества Петра Степановича рядом со Ставрогиным не выносит. Он изломал себе всю голову.       Ваня не хотел себе признаваться и потому за собой того и не замечал, но, похоже, для Петра Степановича его чувства к Ставрогину были открытее и очевиднее, чем для самого Шатова. Каждый раз, как Иван Павлович ловил на себе ледяной взгляд полупрозрачных голубых глаз, его сдавливало чувством растерянности и неловкости. А когда Николай Всеволодович мягко и понимающе улыбался — испепеляло смущение. И Шатов готов был сделать что угодно, хоть лошадь пришпорить, хоть из кареты на полном ходу выскочить, лишь бы только эти глаза и эта улыбка остались с ним один на один, и никто больше не мог ими любоваться, кроме Вани.       Тогда-то и был запущен адский механизм.       Змей предложил ему сыграть. Они как раз были все вчетвером — Ставрогин, Верховенский, Шатов и еще Кириллов — в казино. Верховенский не предлагал встать с ним в пару, даже не подначивал его повышать ставку или ставить сразу все. Он просто вкрадчиво заметил, что Ставрогину очень интересно, во что Шатов будет играть, и еще то, что Николай Всеволодович совершенно уверен, что Ваня выиграет, за что бы ни взялся. А следом Петр Степанович бросил взгляд на столы, за которыми собирались начинать партию в покер, и обронил: "Он ведь не зря заинтересован в Вас. Так?"       И Ваня, тут же позабыв обо всем на свете, ринулся играть. В тот вечер он ставил, ставил и ставил. Продувал, выигрывал, но не мог остановиться. С каждым новым коном взгляд Ставрогина становился все пристальнее и насыщеннее, пелена скуки, всегда прикрывавшая его глаза, как скорбная вуаль, совсем исчезла. С каждым новым ходом глаза Николая Всеволодовича загорались все ярче, и в какой-то момент на лице расцвела улыбка. Шатов не знал, чему тот улыбался, не хотел показывать, что следит за его реакцией, но самым ему сейчас казалось глупым — бросить играть.       И к ночи он проиграл все, и даже те деньги, которых у него не водилось. На самом деле, Шатов был настолько вымотан и поражен всем сразу — и проигрышем огромной суммы, и тем взглядом, который весь вечер дарил ему Ставрогин, и тем, что вообще сел играть — что даже не осознавал до конца, что натворил.       Он поймал кэб, умчался в гостиницу, полночи пролежал, потерянный в своем сознании, в котором он еще сидел за игральным столом, неумело пряча лицо за веером карт, и внимал сразу трем вещам: ходам противника, своим картам и пристальному взгляду Николая Всеволодовича. Уснул под утро с дикой головной болью и проснулся под вечер, когда в его дверь молотили, Шатову даже показалось, что ногами.       Как тогда его не убили, для Вани так и осталось загадкой. Измолотили будь здоров, все лицо разукрасили во все возможные оттенки синего и пурпурного. И дали четкое указание: приготовить задолженную сумму к этой пятнице, к этому же времени. То есть, на все про все ровно три дня. Пятьсот рублей серебром!.. Шатов не представлял, где достанет эти деньги. Первое, что пришло ему в голову тогда, когда русскоговорящий швед в компании здоровых лбов ушел, — сбежать в Россию. Даже без вещей, кинуться на вокзал, вскочить в ближайший поезд и рвать отсюда так быстро, насколько хватает скорости паровоза. Потом, продышавшись, Шатов понял две вещи: во-первых, за ним будут следить, а во-вторых, в кармане не осталось ни гроша, и билет купить совершенно не на что.       Шатов промаялся всю ночь, пока под утро его не сдавило таким острым отчаянием, что он не смог больше находиться запертым в гостиничных стенах, которые с каждым новым приступом тяжелой одышки надвигались на него, как четыре плоские огромные ладони. Он вылетел из своего номера, вылетел из гостиницы и кинулся к первому, кто пришел ему на ум.       — Милый мой, ну, не велел же я Вам садиться за карты, — равнодушно ухмылялся Верховенский в своей комнате, помешивая десертной ложечкой сахар в своей чашке утреннего кофе.       — Вы мне про Ставрогина сказали, — прорычал Шатов, сжимая кулаки. Ему все еще было дурно: пусть холодный предрассветный воздух и остудил его больную, уставшую голову, но стойкое ощущение нехватки кислорода снова опрокинуло его в туман. — Вы сказали это, чтобы я сел играть!       Верховенский заправил за ухо прядь, упавшую на лицо, и прохладно улыбнулся.       — А Вас, стало быть, так заботит мнение о Вас Ставрогина, что Вы нарочно себе смертный приговор сели подписывать? — и отпил из своей чашки.       Шатов захрипел, лицо пошло тремором.       — Присядьте, — Верховенский указал на кресло, стоявшее напротив него. Шатов не двинулся с места. — Вы, может, кофе желаете? Вы какой-то бледный. Что, воздуха не хватает? Подите, откройте окно. Ну, в самом деле, Шатов, Вы мне скажите хоть что-то конкретное! Ну хоть словечко, чтобы я понял, на кой черт вы подняли меня в четыре часа!       Шатов пребывал словно в кровавом тумане. Глаза застила красная пелена, в легких хлюпало при каждом, даже крошечном, вдохе, и Ване казалось, что там хлюпает кровь. Лицо жгло острой болью, и эта боль вперемежку с непринужденным и совершенно равнодушным видом Верховенского сводили его с ума. Шатов думал, еще секунда, и он его убьет.       — Хорошо, хорошо, — почти пропел Петр Степанович. — Тогда попробуем по-другому. Я буду говорить, а Вы дайте мне знать, когда угадаю. Вы пришли за определенной суммой ко мне, так?       У Вани оборвалось дыхание. Его с головы до ног обожгло, и кипящая ярость сменилась в нем чем-то другим. Верховенский улыбнулся:       — Так, значит, с первой попытки.

***

      — Что это? — буркнул Шатов, нарочно не притрагиваясь к протянутым ему документам и глядя на Верховенского исподлобья.       — Ах, что это? А Вы не узнаете? Так возьмите и прочтите. Берите, берите. Почитайте.       Иван Павлович взял в руки листы и пробежался глазами по тексту. Чем дальше скользил его взгляд, тем дурнее ему становилось. Он сам не заметил, как брови его, до того нахмуренные и сведенные к переносице, стали выгибаться в ужасе.       — Ну, поняли?       — Вы не посмеете, — обронил Шатов. Он и сам не понимал, почему сказал именно это, ведь прекрасно знал, что Петр Степанович посмеет, и еще как посмеет.       — Почему же это? — почти искренне удивился Верховенский. — И не посмею я — что? Взыскать с Вас деньги, которые Вы мне задолжали? Я тогда перекрыл полностью Ваш долг, и Вы дали мне расписку, заверенную у нотариуса, что обязуетесь вернуть все до копейки. Никаких Ваших действий относительно погашения долга совершено не было, прошло уже три года как, а Вы все тянете. И думаете, я намерен терпеть этот беспредел до смерти своей?       Шатов задрожал.       — Я могу Вас... — он осекся, потому как лицо Верховенского засветилось гаденькой, самодовольной иронией.       — Что? Убить? Дерзайте, — он сел на стул прямо напротив кровати Ивана Павловича и сложил руки в замок, подавшись вперед и вытянув шею. Губы цвели полуулыбкой, спокойной, уверенной и немного насмешливой.       — Нет, — у Вани невольно дернулись плечи. Он нахмурил лоб и опустил голову, пряча глаза от острого змеиного взгляда. — Но у меня есть доказательства.       — Какие, позвольте узнать? Станок? А как же вы собираетесь доказывать, что я имею к нему отношение? — Верховенский говорил сдержанно, улыбчиво и саркастично.       — Уж придумаю, не сомневайся, — огрызнулся Шатов, не меняясь в лице.       — Ну, вот Вы придумаете, — Верховенский медленно смежил веки, потом тяжело поднял и уставился на Шатова очень устало и вместе с тем насмешливо, продолжая играть улыбкой, — а у меня документы.       Шатов было подался плечами вперед, едва не сорвавшись на удар, но рывком сдержал себя и затрясся еще более. Ему казалось, что у него даже глаза дрожат и вращаются вверх-вниз. Острое давление на глазное дно отдавало тупой болью в голову, по блестящему лицу лил пот, ноздри раздувались, как крылья севшей на цветок бабочки — так же широко растягивались и сжимались плотно, и каждый вдох и выдох носом был попеременным и ровным.       Нижние веки Петра Степановича дрогнули в легком прищуре, и он, внимательно осмотрев Шатова, словно перед ним действительно сидела причудливая бабочка, неторопливо выговорил:       — Ну-с, значит, и порешили. Я приду к Вам послезавтра, вечером, — Верховенский поднялся со стула и подошел к двери. — Приготовьте хотя бы десять рублей мне, и я не побеспокою Вас до следующей среды. В ином случае... — он уже взялся за дверную ручку, но тут коротко задумался и опустил голову. Он думал, может быть, пару секунд, но Ване показалось, что Петр Степанович молчит невыносимо долго. — В ином случае, Вас ожидают последствия. Что ж. До приятнейшего! — и он, прихлопнув дверью, быстро удалился.       Шатов подобрал колени к груди и вжался спиной в стену. В комнате было до ломоты в костях холодно.