Психоз

      Сейчас Шатову кажется, что Верховенский — действительно бес. Всполох улыбки, мелькнувший, как отсвет лезвия в какой-то краткий миг, тут же блекнет, и единственными выразительно-блестящими на овальной тени лица остаются глаза — прозрачно-голубые, холодные, что стекла, но неизменно яркие. Ваня думает, что прежде этот стекольный блеск выводил его из себя, теперь же вводит в состояние бессловесного поклонения. В какой момент, спрашивает себя Иван Павлович, он стал верить в бесов? В какую секунду стал адептом преисподней? Наверное, в ту самую секунду, когда Петр Степанович плакал и шептал приглушенно, как человек.       Шатов еще будет проклинать его и себя, еще вспомнит, к какой вере принадлежит на самом деле; сейчас же он, мучимый рвущими укусами совести, глядит на Верховенского исподлобья, не зная сам, страдает ли от похоти или от влюбленного помешательства.       Петр Степанович, большим пальцем смахивая испарину меж бровей, садится на кровати и тонким и острым, как змеиный клык, взглядом впивается в Ванино лицо. Шатов замирает, гадая, блеснет ли это бледное лицо новой улыбкой.       Верховенский, однако же, не улыбается.       — Если развяжу, будешь сопротивляться? — холодно выговорил Петр Степанович.       Иван Павлович, ссутулившись, робко склонил шею и коротко покачал головой из стороны в сторону.       — Хорошо, — прошипел Верховенский, дрогнув уголками губ.       Когда он распустил туго затянутый узел, тут же, не дав Шатову сделать и короткого вдоха, швырнул того на спину, следом за ним увлеченный глубоким поцелуем. Ваня, до колкого стыда боящийся касаний, лишь неуклюже раскинул руки в стороны и растерянно простонал Петру Степановичу в губы.       Верховенский отстранился торопливым скачком, схватил Ваню под бедра, сдавив до красноты пальцами, вздернул его ноги и без секунды промедления вошел на всю длину. Шатов вскрикнул, но больше от неожиданности — промежность тут же отдала напряженной вибрацией. Первая фрикция была больше похожа на мощный удар: Петр Степанович рванулся назад и влепился бедрами до звонкого шлепка, которому вторил Ванин звонкий вскрик. Член у Верховенского был слишком велик и даже немного изломлен крючком вверх, потому, вколоченный жестким выпадом, тут же хлестко врезался в простату; Петр Степанович замер, дрожа и давя утробные перекаты рыка, потом крепче стиснул Шатову ноги и, удерживая таз вплотную, вскачнул волнообразно бедрами. Член внутри задергался и давил импульсами, вся Ванина промежность сжималась мелкой дрожью.       Шатов стонал низко и переливисто, из всех сил цепляясь за простыню и жмурясь до ярких пятен за веками. Петр Степанович снова толкнулся вглубь, застыл на секунду — и понесся лупить в бешеном темпе. Шатов вопил и гнулся в спине, Верховенский долбил так рьяно и ударно, что между его вскриками и Ваниным ревом звучали хлопки. Шатов, скакавший под напором Петра Степановича, впился пальцами в изголовье кровати, член, раззадоренный набегами волн подступающего оргазма, горел, как ошпаренный, в тон ему горело лицо и смятые в ладонях Верховенского ляжки. Глаза, на пробу приоткрытые, тут же закатились вверх к переносице, Петр Степанович рвался всем телом чуть ни до свиста воздуха, от Шатовской задницы отлетали сочные шлепки, лицо его было мокрым, как только что из умывальника: пот лился на шею, ключицы и плечи, а из горла лились ритмичные звериные вопли, каждый из которых к концу утончался, как кончик иглы, и бряцал в своем завершении высоким стоном. Верховенский молотил членом в анус до собственных судорог, закатывал глаза и ронял затылок на прогнутую спину.       Петр Степанович качнулся вперед всем корпусом, неожиданно и проворно выпустив из хватки Ванины ноги и вцепившись ему в ладони, сплетя с ним пальцы, и проурчал низко, сбиваясь на стоны:       — Тебе хорошо со мной?       Темп Петр Степанович не сбавил, потому Шатов, скакавший под ним, смог лишь окончить свой крик долгим: "Да-а-а!"       И на этом "да" его раскололо пополам глубоким всполохом оргазма, таким удлиненным и тяжелым, точно каменная плита, рухнувшая на тело: прошибло до корней волос, по голове прошла дрожь мурашек, пальцы ног выгнулись до хруста суставов, ладони сдавили руки Верховенского, Шатов метнулся бедрами навстречу горячему члену, в безумии таком, точно хотел впихнуть Петра Степановича по самые яйца в себя; орган разлился спермой, импульсами подскакивая и опадая.       Однако Петр Степанович не останавливался и даже не замедлялся. У Шатова темнело в глазах.       — Я не могу больше... — пропыхтел Ваня надорванно.       Петр Степанович вцепился в его пальцы добела и прохрипел с натугой и одержимой улыбкой:       — А я — могу, и еще как могу!       Шатова трясло под телом Петра Степановича, промежность сводило конвульсивной эйфорией, Ваня выдыхал уже без сил и рвано и весь вибрировал, как струна.       Верховенский выскочил из него внезапно и с хлопком, мотнулся к маленькому кофейному столику у двери, схватил с него водку, махнул залпом, кадык на горле дважды дернулся. Тут же в несколько широких шагов приблизился к кровати и протянул бутылку Ване. Шатов взял липкой ладонью, с тряской поднес горлышко ко рту, глотнул и кашлянул, качнул бутылкой наугад, и Петр Степанович забрал ее из дрожащей руки. Потом утер губы, мотнул головой и вскочил на кровать, согнувшись над уже упавшим Ваниным членом, и проворно захватил в рот.       Шатов скрипуче простонал. Петр Степанович перекатывал член во рту, мял губами и языком. Ване казалось, после перенесенной эйфории он неспособен будет даже шевельнуться, потому он совсем не ожидал, что его орган с новой тягучей волной истомы начнет крепнуть и твердеть.       Верховенский, почувствовавший, как тесно стало во рту, вдруг разомкнул губы и отпрянул. Шатов отозвался на это усталым, несколько растерянным выдохом и тут же был застанут врасплох: Петр Степанович перескочил через него и махом, в несколько грубой спешности, перевернул на бок. Ваня в очередной раз глубоко вдохнул, ощутив, как втискивается меж ягодиц и жмется к промежности горячая и влажная головка, зажмурился — член проскользнул сразу и до упора, распахнул глаза — начал двигаться. Петр Степанович вжался грудью в спину Шатова, закинув одну руку ему на грудь, а второй схватился за орган. Сумасшедшему темпу движений Петра Степановича — он рьяно толкался и бешеными рывками дрочил Ване член — аккомпанировали нестройные крики: Шатов, трясущийся как пружина под звериным напором Верховенского, всхлипывал, вопил и хватался обеими руками за подушку, то стыдливо пряча в нее лицо, то вскидывая над ней голову и выгибая шею в попытках дотянуться до Петра Степановича поцелуем. Верховенский уже дрожал, но каждый неистовый толчок исполнен был такого желания, с каким в отчаянии выхватывают друг у друга голодающие последнюю краюху хлеба. Пусть мало, пусть так — пара крошек на язык, — но в этом почти нечеловеческом отчаянии и жажде борются за то, чего так долго было не достать. Каждое движение Петра Степановича, молотившего внутри и давившего Шатова в змеиных объятиях, сквозило этим безоглядным ужасом лишения.       — Теперь ты не думаешь о Ставрогине, да? — прорычал Верховенский сквозь зубы, дергая рукой в почти беспамятстве. — Не думаешь, так?!       — Нет! — выпалил Шатов, перебивая тем очередной подступавший к горлу крик.       Петр Степанович толкнулся в нем еще дважды, рука, скакавшая на члене, взмокла и стала липкой от смазки, Шатов прогнулся в спине, хватаясь за узкую ладонь на своей груди, и вытянул почти мелодично:       — Pierre!       Еще рывок. Петр Степанович голосисто вскрикнул, в ладонь его брызнула сперма, член вздрогнул и, обнятый пульсирующим горячим анусом, излился внутрь. Яйца сжались в полу-болезненной судороге и стянулись в тугой мешочек, от головки члена и до пальцев ног прострелило оргазмом: сначала это была ослепительная вспышка, такая тонкая, острая и яркая, как луч солнца, пущенный через толстое стекло лупы; потом стало внезапно тяжелой, могучей волной, какая в своих плотных водных массах давит и разбивает в щепки все, что попадает под удар. Верховенский надрывно вздохнул и выпал плотью из промежности. Перед глазами еще мутилась и плыла, как мыльная пена, действительность, а грудь грело горячей спиной Шатова, так и не нашедшего в себе сил отстраниться. Ваня дышал несмело, боясь глубже и дольше вдыхать, а выдохи его были длинными и чрезвычайно тихими; он как будто стыдился своей усталости перед Верховенским, уже окончившим и теперь ничего не ждущим от него.       Каково было его удивление, когда тонкие пальцы Петра Степановича, покоившиеся на груди, одним воздушным движением вспорхнули вверх и легли на горящую щеку. Ладонь слабо потянула лицо в полуобороте, Шатов тут же развернулся к Петру Степановичу и под его смирным и спокойным взглядом заулыбался. Эта улыбка была как будто бы похожа на счастливую, за тем крошечным исключением, что взгляд, ее сопровождавший, был пустым и неконкретным. Ваня смотрел во все глаза на Верховенского, внимательно разглядывал его лицо, губы Шатова дрогнули и вытянулись еще более, когда Петр Степанович улыбнулся.       — Ты меня любишь? — прошептал Петр Степанович, неторопливо поглаживая Ванины пальцы.       Шатов не мог унять улыбки.       — А знаешь... — очень тихо, с хрипотцой выговорил Иван Павлович. — Знаешь, сейчас мне кажется, что да.       — И ты ждал меня, непременно же ждал? — Верховенский смотрел в упор, его взгляд снова заплясал подвижным, перемежавшимся то вглубь, то наружу безумием.       — Да.       Ваня чувствовал, что отвечает с легкостью и не задумываясь, ощущал вакуумное спокойствие, стянувшееся сферой вокруг его головы, и счастье, так греющее сердце, казалось ему совершенно истинным. Шатов как будто в один миг понял все: та неопределенность, муки ужаса пред Петром Степановичем и нервные припадки были следствием лишь томительного и долгого ожидания счастливого конца, страха, что его не случится, и слепое верование в Бога, которому Шатов, сам не осознавая, противопоставлял Верховенского, как беса. В бесов веровать нельзя — не быть, выходит, и счастью, нельзя, значит, и греться мыслью о счастье. Настолько, думал Шатов, приучен русский человек страдать, что никогда, ни за что сам с креста не слезет, пока не стащат насильно. А то Верховенский, стало быть, и сделал — пришел и стащил его с креста.       Шатов поднял глаза на Петра Степановича — оказалось, тот уже долго что-то ему говорит — и снова улыбнулся спокойной, блаженной улыбкой. Реальности не было и не будет еще до утра, как не было и не будет и ужаса, и болезненных мук, и, наконец, мыслей о Ставрогине... Шатов уловил какое-то движение на задворках сознания — какой-то бледный, красивый фантом, вздыхающий очень разочарованно и глядящий на него с прохладной, отчужденной иронией.       У Шатова кольнуло сердце.