Игра отражений

Корабль под черно-золотыми парусами прибыл в Боклерский порт на восьмой день. Фергус, сопровождаемый княгиней Каробертой и всеми ее домочадцами, окруженный почетным караулом туссентских гвардейцев, терпеливо ждал, пока спускали сходни, и на причал один за другим, чеканя четкий шаг, выступали рыцари элитной бригады Импера. Черные доспехи со знаками серебряной саламандры, конечно, не шли ни в какое сравнение с тем золотым великолепием, какое представляли из себя ряды княжеского караула, но принц знал — если дело дойдет до реальной стычки, горстки нильфгаардских воинов хватит, чтобы разметать целую дивизию этих надменных фанфаронов — и каждый в Боклерском порту, включая княгиню, разделял это знание. А потому по собравшейся толпе легким морским бризом понеслись шепотки и вздохи. Последним, замыкая короткую колонну рыцарей, на берег ступил командир бригады — он один был без шлема, с плеч его ниспадал тяжелый золотой плащ, а на груди генеральский знак ловил лучи бледного зимнего солнца. Като Коэгоорн, больше недели проведший в море, выглядел, однако, так, словно только что встал из кресла цирюльника. Он был чисто выбрит, сосредоточенное немного хмурое лицо казалось свежим и будто даже немного напудренным — Фергус сомневался, что верный товарищ так расстарался ради встречи с будущим Императором. Скорее Като надеялся произвести впечатление на достопочтенную княгиню, ее семейство и генералов — и эффект, похоже, был достигнут. Розалия, стоявшая к Фергусу ближе всех, завидев славного командующего тихонько ахнула и зарделась, как маков цвет, быстро спрятав лицо за до того совершенно бесполезным веером — обмахиваться им в такую холодину не имело никакого смысла. Рыцари выстроились ровно в ряд, идеально подтянутые, совершенно одинаковые, точно их специально подобрали по росту. Като отдал быструю команду, и солдаты отдали честь и застыли, вскинув церемониальные алебарды на плечи. Фергус помедлил пару мгновений, давая собравшимся возможность полюбоваться, проникнуться величием элитных нильфгаардских войск, и лишь после этого торжественно выступил вперед, встал лицом к ровной колонне, нарочито небрежно махнул рукой, а потом, наконец, повернувшись к Като, широко улыбнулся. — Ну что, друг мой, — проговорил принц, понизив голос так, чтобы только собеседник мог его слышать, — тебя, надо понимать, выдернули прямиком с брачного ложа? Или за пару месяцев семейной жизни твоя благоверная уже успела тебе наскучить, и сердце твое рвалось в поход? Като, привычный и к фамильярному тону, и к неловким вопросам принца, сдержанно улыбнулся в ответ. — Моя супруга в добром здравии и передает привет, Ваше Высочество, — произнес он так же тихо, — хотя, признаюсь, разлука далась нам нелегко. Но я служу Империи. — И Империя не забудет твоей службы, — отозвался Фергус уже громче, торжественным протокольным тоном. И фраза эта стала знаком для княгини к тому, что теперь ей было позволено приветствовать почетного гостя. Кароберта сделала едва заметный жест рукой, и рыцари ее караула разом, словно соревновались с прибывшими в точности исполнения команд и синхронности, грохнули троекратное «Ура». Было объявлено, что Его Высочество покинет Боклер на следующий день с рассветом, и пока бойцов Имперы расположили в княжеских казармах, а командиру бригады выпала честь провести целый день и ночь в Боклерском дворце, хотя обычно придворный протокол не допускал ничего подобного. Като — недавно женившийся, как он сам утверждал, на любви всей своей жизни — принимал эти почести и внимание благородных дам с любезным безразличием, но Фергус был рад оставить товарища на попечение — или растерзание — поклонниц. Ему самому предстояло перед отъездом уладить еще одно важное дело. После торжественного позднего завтрака в компании княжеского семейства и прямого, как жердь, напряженного Като, словно забывшего, что за столом полагалось есть и пить, принц смог выбраться из дворца только после полудня. В последние дни, наплевав на любезность и придворные правила, недовольство Кароберты и удивленные взгляды забытого Филиппа, не получившего ни единого приглашения на свидание за целую неделю, Фергус по несколько часов проводил в заведении мадам Анжелики. Дэглан, прекрасно знавший о причинах его отсутствия, благородно принимал удар на себя — убедил тех, кто отваживался спрашивать, что Его Высочество, мол, намеревался повеселиться напоследок вдоволь, развлечься, пока Императорская корона на голове не стала для него тяжелой гирей, держащей его на одном месте. И слухи эти, конечно, рано или поздно достигали ушей Кароберты — княгиня была недовольна, наверняка мысленно поносила распутного гостя последними словами, но поделать ничего не могла. Фергус же проводил выкроенные, почти выкраденные часы свободы так, как никто из сплетников и представить себе не мог. Большую часть времени принц просиживал в просторной светлой комнате для особых гостей славного борделя — и наблюдал за тем, как таинственный эльф писал что-то на принесенных хозяйкой листах бумаги длинным гусиным пером и не обращал на Фергуса ни малейшего внимания. Анжелика, получавшая теперь щедрую плату не только за содержание и уход за странным гостем, но и за шпионаж, рассказывала, что эльф, быстро шедший на поправку, почти не покидал отведенных ему покоев. Он лишь иногда навещал все еще хворавшего ученика, выходил в закрытый внутренний двор глотнуть холодного свежего воздуха — обычно перед самым рассветом, когда бордель погружался в тишину — а остальное время — писал, изводя листы бумаги и перья одно за другим. К присутствию Фергуса, похоже, эльф успел привыкнуть — смирился, должно быть, поняв, что от компании принца ему все равно было не избавиться. Но его терпение, однако, совершенно не означало, что гость собирался обращать на назойливого человека хоть какое-то внимание. Фергус стал для него досадным, но вполне выносимым фоном — словно неприятная, но не слишком мучительная зубная боль. И на все его вопросы, которые поначалу сыпались, как капли с таявших за окном сосулек, эльф лишь неопределенно хмыкал, поводил бровями — и молчал. Куда лучше дела обстояли с его юными спутниками. Рыжий, по-прежнему боровшийся со своим недугом, когда Фергус навещал его, перестал дергаться и смотреть на него затравленным злым зверьком. Он по-прежнему не желал разговаривать с принцем напрямую, но через Эренваля, всегда готового помочь, передавал посетителю тихие короткие фразы — видимо, пытался осторожными робкими вопросами вызнать, что еще могла предложить столица Нильфгаарда, кроме исцеления и возвращения магии. И Фергус рад был бы рассказать ему все разом, расписать прелести столичной жизни во всех ярких подробностях, расхвалить богатые библиотеки, блистательные театры и гладиаторские бои, поведать о восхитительных сладостях и винах, производимых исключительно для Императорского стола, о картинных галереях и садах, заставленных идеально белыми мраморными статуями, об Академии Наук и смотрах войск — но, похоже, на мальчишку куда лучше действовали рассказы, выдаваемые по капле, словно тщательно хранимые тайны. И под конец недели Фергус был уже совершенно уверен — он обрел в лице любознательного маленького мага надежного союзника, рвавшегося вкусить все то, о чем с таким старанием расспрашивал. Эренваль же, одновременно заботливо ухаживавший и за хворым другом, и за упрямым отцом, и без красочных рассказов был согласен на все, что Фергус готов был предложить. Мальчишка не казался жадным до знаний, как его товарищ, его не слишком завлекали истории о прелестях Города Золотых Башен, ему просто хотелось жить. По нему это было не слишком заметно, но из всей троицы, похоже, именно Эренваль по-настоящему испугался смерти, оказавшись в незнакомом заснеженном лесу, и теперь, спасенный, познал ценность каждого дня, готовый принимать все, что заново обретенная жизнь могла ему дать. Фергус надеялся разузнать побольше о своих неподатливых подопечных из уст восторженного мальчишки, но тот, с радостью рассказывавший о своих увлечениях, строивший планы и болтавший с принцем на пустые темы, становился замкнутым и замолкал, стоило речи зайти о его отце или о том месте, откуда их так жестоко выгнали. Вытянуть из него хоть какие-то подробности оказывалось совершенно невозможно, и Фергус перестал пытаться. Молодые спутники, знавшие, что принц должен был отбыть из Боклера, как только прибудет корабль и почетный караул, готовились отправиться вместе с ним, но делали это будто тайком, все еще неуверенные, что отец и учитель последует за ними. Старший эльф действительно не говорил ни да, ни нет на предложения Фергуса, и человек был совсем не уверен, что тот вообще даже рассматривал идею уехать из Боклера. Но теперь, когда до отплытия оставались считанные часы, времени тянуть с решением больше не осталось. Первым делом, поздоровавшись с Анжеликой и выслушав ее доклад о состоянии дел, Фергус направился в комнату к мальчикам. Всякий раз, навещая их, он приносил новым друзьям приятные гостинцы — несколько дней назад, к примеру, раздобыл для Эренваля большой набор цветных восковых карандашей и толстый этюдник на твердой деревянной подложке, и мальчишка был в восторге от этого подарка. Для Яссэ принц таскал книги из княжеской библиотеки, почти не заботясь об их содержании, и рыжий принимал его подношения сдержанно, но принесенные тома, как заметил человек, надежно прятал, словно собирался прихватить их все с собой в путешествие. Сегодня дарами юным союзникам оказались пирожные со стола Кароберты, и, когда слуги по приказу принца аккуратно упаковывали их в коробку и обвязывали ленточкой, Фергус чувствовал на себе пристальный осуждающий взгляд Филиппа. Покинутый любовник, похоже, решил, что жестокий и циничный нильфгаардский похититель чужой чести избрал себе нового фаворита — и подарки предназначались именно ему. Объясняться с княжичем Фергус не собирался — тем более, что правда все равно должна была вскоре всплыть наружу. Скрывать эльфов в борделе было легко — девочки мадам Анжелики оказывались почетным караулом более надежным даже, чем рыцари Като. Но вот на борту корабля, куда Филипп тоже должен был взойти завтра на рассвете, утаить кота и его котят в мешке стало бы совершенно невозможно. Перед Эренвалем на высоком треногом табурете, подобрав под себя одну ногу и изящно выгнув шею, сидела одна из девушек мадам Анжелики — Долорес, с самого начала проявлявшая к маленькому эльфу самое большое участие. Фергус знал, что хозяйка всегда поручала этой своей подопечной самую неприятную работу — Долорес не особо ценилась клиентами, была слишком образованной, и заставляла мужчин чувствовать себя глупыми. Она была хорошенькой, но не красивой, маленькой и хрупкой, начинала плакать, если хорошо заплативший гость бывал с ней жесток или требовал чего-то, к чему она была не готова. Ей доставались те клиенты, что приходили в заведение мадам Анжелики не предаться любовным утехам — слишком старые или немощные для этого. Те, кому требовалось поговорить, лежа в объятиях преданной слушательницы — а из Долорес получалась еще и толковая собеседница. Но, конечно, таких гостей в борделе было меньшинство. Потому девушке было поручено ухаживать за маленькими эльфами, и она с истинным рвением подошла к этому заданию. И Эренваль, похоже, был доволен таким положением дел, как никто. Долорес шепотом рассказала мадам Анжелике, а та — Фергусу, что через три дня легких бесед мальчишка признался девушке в любви. И она — истинная профессионалка — смогла отвергнуть его так, что Эренваль, похоже, ничуть не обиделся. Во всяком случае, сейчас Фергус застал мальчишку за тем, что он сосредоточенно рисовал в своем этюднике портрет возлюбленной, полностью погрузившись в творческий процесс. Принц аккуратно зашел юному художнику за спину и через его плечо взглянул на рисунок. Черты лица Долорес Эренваль передал удивительно точно, лишь немного их приукрасив, но все остальное, похоже, было образами, родившимися в его богатом воображении. Долорес — скромная и неприметная, несмотря на свою профессию — представала на его рисунке вовсе не девушкой, неподвижно устроившейся на табурете посреди светлой, но не слишком помпезной комнаты. С рисунка на Фергуса смотрела величественная королева в венце из полупрозрачного алмазного льда, восседавшая на высоком троне, облаченная в ниспадающие голубоватые одежды, оттенявшие благородную белизну кожи и холодный блеск чуть прикрытых глаз. — Вот это да, — хмыкнув, заметил Фергус, — похоже, наш Эренваль ухватил и изобразил на бумаге твою истинную сущность, Долорес. Мальчишка слегка вздрогнул, но от своего занятия ни на секунду не отвлекся. — Отец вчера записал историю о Королеве Зимы, — сказал он тихо, словно разговаривал сам с собой или с голосами в собственной голове, — и я решил нарисовать ее… Фергус удивленно поднял брови, а Эренваль, точно очнувшись, сообразил, похоже, что сболтнул лишнего, выдал тайну бесконечной отцовской писанины и испугался собственных слов. — Значит, твой отец записывает какие-то сказки? — независимым, почти безразличным тоном — будто давно обо всем догадался — уточнил Фергус, — а зачем? В его воображении таинственный гость был занят целыми днями чем угодно — излагал на бумаге свою бесконечную последнюю волю, строчил доносы пославшим его в Туссент магам, сочинял философский трактат — но принцу и в голову не могло прийти, что эльф писал сказки. Это было так неожиданно — и так пугающе мило, что Фергус немедленно загорелся идеей разузнать об этом побольше. Но Эренваль уже закрылся и замкнулся в сердитом молчании — враг подкрался к нему незаметно и застал врасплох. — Брось, — нетерпеливо поторопил его Фергус, — сказал «А», говори и «льба», что тут такого? Твой отец пишет сказки — и я никому об этом не расскажу, обещаю. Эренваль опустил глаза и сжал в пальцах синий карандаш так крепко, что тот хрустнул, готовый сломаться. — Долорес, — величественно махнул рукой Фергус, — оставь нас, — и девушка безропотно подчинилась — на ходу лишь быстро мазнув скуксившегося Эренваля губами по щеке. — Мы одни, — продолжал Фергус, когда дверь за ней закрылась, — нас не подслушает даже твой отец — а я ему ничего не выдам. Эренваль упрямо молчал. Он захлопнул этюдник и начал быстро собирать карандаши в большую деревянную коробку. Фергус устало вздохнул. — Дай я тогда угадаю, — он уселся на сейчас пустовавшую кровать — Яссэ, должно быть, проводил послеполуденные часы в компании учителя, — твой отец согласился идти со мной, когда я вас нашел в лесу, только ради тебя и Яссэ. Он и терпит меня, похоже, из-за вас и той помощи, которую я могу вам оказать. И при этом он пишет сказки — затем, чтобы читать их вам? — принц задумчиво постучал себя пальцами по подбородку, — но не слишком ли вы взрослые для сказок? Эренваль молчал. Карандаши он сложил педантично тщательно, и Фергусу показалось, что мальчишка готов был вернуть их дарителю, лишь бы не пришлось терпеть дольше этот допрос. Принц вздохнул. — Это нечестно, — заявил он, секунду помолчав, — я был добр к вам, и думал, что мы с тобой стали друзьями. А ты не желаешь рассказать мне даже такой ерунды? — ему совсем не хотелось идти на откровенный шантаж, но, заметив, что Эренваль покраснел гуще, но лишь плотнее сжал губы, Фергус извлек последнюю отравленную стрелу из колчана, — не знаю, — печально заметил он, отводя глаза, — стоит ли брать вас в Столицу, зная, что даже ты — мой друг — мне не доверяешь. Эренваль сглотнул. — Я не знаю, — наконец тихо прошелестел он, — я не знаю, почему он их записывает. Это старые сказки, которые мы с Яссэ слушали еще в раннем детстве. Отец целый день тратит на то, чтобы записать одну из них, а вечером приходит и читает ее нам. Фергус медленно кивнул, поймав себя на неожиданно гадком чувстве — он влез в то, что его никоим образом не касалось, вынудил мальчишку поделиться чем-то настолько же личным, насколько бесполезным. Об этой дурацкой привычке гостя верные шпионы принцу не докладывали. Но наследникам Нильфгаардского престола не по статусу было извиняться — даже за вопиющую глупость. — Извини, — вздохнул Фергус, — твой рисунок очень красивый. Может быть, ты и меня нарисуешь в роли какого-нибудь героя из этих сказок? В Нильфгаарде я раздобуду для тебя набор карандашей побогаче — может быть, даже выделю помещение во дворце под твою мастерскую. Если захочешь. Эренваль смутно улыбнулся. — Спасибо, — прошептал он, и мучительный стыд немного отступил. В покои отца мальчик вызвался сопровождать Фергуса, когда тот сообщил, что Имперский корабль прибыл, чтобы забрать их в Столицу — должно быть, надеялся в последний момент повлиять на решение эльфа. Яссэ действительно обнаружился рядом с учителем — рыжий мальчишка сидел на аккуратно заправленной постели, подобрав под себя ноги, и, разведя руки в стороны, похоже, пытался колдовать. Наставник, по-прежнему занятый писаниной, время от времени поглядывал на него, но ничего не говорил — видимо, дожидаясь либо хоть какого-то результата манипуляций, либо, что ученик сдастся и прекратит мучиться. На приход Эренваля и Фергуса никто из них не обратил внимания. Эренваль, потоптавшись немного на пороге, быстро приблизился к отцу, положил перед ним на стол свой этюдник и раскрыл его на странице с изображением Королевы Зимы Долорес. Отступил на полшага. Эльф мельком скользнул взглядом по рисунку, неприятно поджал губы, покачал головой. Фергус заметил, как у маленького художника вдруг мелко задрожали руки. Он потянулся, чтобы выдернуть из-под носа отца свой оплеванный шедевр, но в груди у принца вдруг поднялось такое возмущение, словно он тщательно копил и собирал его, как Яссэ — принесенные в подарок книги. Фергус пересек комнату в несколько шагов, прижал этюдник ладонью к столу за мгновение до того, как Эренваль забрал его, и пристально взглянул в безразличное бледное лицо эльфа. — Посмотри получше, — настойчиво, почти с угрозой проговорил он, — мне кажется, рисунок очень хорош. Эльф поднял на него прозрачные голубые глаза — неприятно поджатые губы чуть искривились. — Чего еще ожидать от человека? — тихо и ровно сообщил он, и у Фергуса руки зачесались от желания отвесить упрямцу тяжелую оплеуху. — Посмотри получше, — повторил он, не найдя слов весомей, и потому впустив в тон всю бережно хранимую в душе злость. Их битва взглядов длилась пару мгновений — эльф смотрел все так же прямо и холодно, но потом, тихо хмыкнув, все же медленно опустил глаза на рисунок. — Цвета слишком яркие, — медленно произнес он, — лицо модели — слишком простое. Поза — слишком вычурная. А фон… Фергус сам сдернул этюдник со стола, рывком вырвал рисунок, разгладил его и взмахнул в воздухе, как крохотным знаменем. — Тогда я оставлю его себе, — заявил он твердо, — вставлю в рамку и повешу на стену. Фергус чувствовал, что не просто перегнул палку, а выставил себя и перед старшим эльфом, и перед его удивленно застывшими подопечными полным идиотом. Порыв был глупым, неоправданным и неловким — как отчаянный ход с козырей в заведомо проигранной партии. Светлые брови эльфа вдруг дрогнули, тонкие губы на секунду расслабились, и все лицо, казалось, рассеялось, точно собеседник выглядывал из-за запотевшего стекла. А потом произошло то, чего Фергус никак не ожидал — эльф тихо фыркнул и коротко рассмеялся. — Мой брат Креван учил Эренваля рисовать, — сообщил он таким тоном, словно это должно было все расставить по своим местам, — и с таким учителем мой сын мог бы освоить технику и получше. Впрочем, скорее всего, дело не в мастерстве, а в дрянных материалах и уродстве модели. Фергус удивленно моргнул — имя своего брата, в отличие от собственного, эльф выдал так легко и естественно, будто оно было и без того всем на свете известно. Но тон его — снисходительный, все еще отстраненный — был, как никогда, похож на тон живого существа. Принц нашел в себе силы улыбнуться. — В Столице…- начал он, но собеседник уже опустил глаза и больше не глядел на него — только на свою драгоценную рукопись. Фергус отдал этюдник Эренвалю — напуганному внезапной перепалкой, но явно польщенному заступничеством принца. Мальчик отошел к кровати, на которой Яссэ вернулся к своим бесплодным упражнениям, и человек в эльфской компании немедленно почувствовал себя лишним. — Корабль отплывает на рассвете, — сообщил он громко, ни к кому точно не обращаясь, — и капитан не станет ждать опоздавших. Настоящий военачальник всегда точно знал момент, когда стоило отступить и перегруппировать войска. И сейчас для этого было самое время. Фергус еще раз неловко кашлянул — в конце концов, он сделал все, что мог, использовал все рычаги, выпустил все стрелы, даже вышел за рамки своих намерений. Больше ему ходить было нечем. Яссэ снова взмахнул руками, шепотом произнес очередной заклинание, и Фергус заметил, как из его правой ноздри вдруг засочилась алая кровь — сразу закапала на светлое покрывало перед ним, и мальчишка, вздрогнув, обмяк и застонал. Эренваль, быстро отложив в сторону этюдник, подоспел как раз вовремя, чтобы поддержать друга за плечи. Старший же эльф лишь лениво отвлекся от рукописи и снова скривил губы. Потом, понаблюдав немного за тем, как сын утирал большим платком нос обессиленному ученику, посмотрел на Фергуса — принц замер под его пристальным прямым взглядом, но заговорить не осмелился. Эльф смотрел на него долго, не моргая, пока наконец снова не отвел взгляд, и принц, так ничего и не сказав, избавившись от оков его взгляда, поспешил выйти из комнаты. Когда на следующее утро вся троица явилась к сходням Императорского корабля, Фергус ничуть не удивился. Накануне, вернувшись во дворец, он успел рассказать Като о своем приключении в лесу, и рыцари, ждавшие восхождения на борт следом за своим командиром, беспрекословно пропустили новых пассажиров. Взгляд же Кароберты, явившейся в порт проводить Его Высочество и сопровождавшего его сына, описать иначе, как «выжигающим душу», было невозможно. Задавать вопросы княгиня, конечно, не стала, но Фергус мог бы поспорить на Императорскую казну, что разговоры о таинственном выводке эльфов, взошедшем на корабль вместе с принцем, не умолкнут в Туссенте до самого Беллетейна. Эльфам выделили отдельную каюту — Като позаботился и об этом. К чести командира, он не стал выпытывать у Фергуса подробностей и лишних объяснений — просто выполнял его приказы, и, даже оставшись с принцем с глазу на глаз, не стал заводить разговор о таинственных пассажирах. Зато, разумеется, вопросы нашлись у Филиппа. На борту корабля спрятаться им было негде, и уединиться с принцем княжич смог, лишь преодолев охранявших его каюту безмолвных верных стражей, смеривших его внимательными, мрачными и весьма осуждающими взглядами. Фергус искренне полагал, что объясняться перед любовником был вовсе не обязан, но, тем не менее, милостиво поведал ему, что эльф, по-прежнему носивший двимеритовый ошейник, направлялся в Нильфгаард, чтобы тамошние чародеи избавили его от этого позорного украшения, а потом таинственный гость смог бы послужить Империи. Это была полуправда — принц до сих пор не знал, что его подопечный на самом деле собирался делать в столице, но Филиппу этого рассказа оказалось вполне достаточно. Он ждал и боялся совершенно других откровений. Нафантазировал себе, должно быть, что Фергуса потянуло на экзотику — когда объяснение оказалось таким простым и логичным, расслабился и с радостью в него поверил. За время пути старшего эльфа и его ученика Фергус почти не видел. Они не покидали своей каюты, а заходить к ним и нарушать уединение принц не собирался — буквально вынудив старшего принять предложение ради здоровья и благополучия младшего, человек решил на время отступиться и подождать, пока эльф сам готов будет сделать очередной шаг навстречу. Эренваль же, в отличие от своих сородичей, наслаждался путешествием. Долгие холодные ясные дни он проводил на палубе — рисовал небо и волны, делал наброски лиц матросов и рыцарей, болтал с теми, кто готов был вступить в диалог, и в какой-то момент нашел подход даже к Филиппу. Княжич получил от мальчика свой портрет — удивительно льстивый. А Эренваль в ответ получил разговорчивого и беззаботного приятеля. Больше всех — во всяком случае, из тех, чье мнение волновало Фергуса — сложившейся ситуацией был недоволен, конечно, Дэглан. Он единственный вслух высказывал сомнения в успехе плана принца, но Фергус лишь отмахивался от его мрачных прогнозов. Дэглан не верил в интуицию и чутье, привык выстраивать детальные планы дальнейших действий, просчитывать стратегии и готовиться к неожиданностям, и для него отговорки друга «А там — видно будет» были все равно, что пощечины. Не желая с ним спорить, принц старался вовсе избегать дискуссий, сводя любой разговор к планам на будущее, не связанным с таинственным эльфом — говорил о предстоящей женитьбе и коронации. И на удивление, эти темы легко отвлекали Дэглана от тревог. Самому же Фергусу тоже становилось немного легче, когда он заговаривал с другом о том, что его ждало в Нильфгаарде, и о чем в другое время он вовсе старался не думать. В порт Города Золотых Башен корабль Его Высочества прибыл ранним утром седьмого дня. Когда судно еще не пристало к берегу, Фергус вышел на палубу и пристально всматривался в треплемые морским ветром флаги на башнях, боясь увидеть их приспущенными. Но знамена реяли, как им и полагалось, а в порту собралась торжественная толпа, встречавшая будущего Императора. Спускаясь по сходням, Фергус сразу заметил принцессу Лею. Будущая Императрица, облаченная в простое черное платье с белоснежным кантом, стояла в окружении благородных дам, каждая из которых, несмотря на общую скромность одеяний, выглядела ярче и привлекательнее нее. Среди сопровождавших принцессу женщин Фергус увидел Мару Коэгоорн, молодую супругу Като — чернокудрую красавицу с юным, светящимся радостью скорой встречи с возлюбленным лицом — и подумал, что его самого никто и никогда не встречал с таким счастьем. Впрочем, в любви Фергус понимал не больше, чем в древних преданиях и философии, и потому обида его на судьбу и Като оказалась мимолетной. Когда он ступил на твердую почву, и рыцари из почётного караула отдали честь, Лея, отделившись от сопровождавших ее дам, выступила вперед, маленькими шажками приблизилась к Фергусу, первой протянула ему руку, и принц, немного удивленный таким нарушением протокола, церемонно поклонился ей и мазнул губами ее тонкие бледные пальцы. — Рада, что вы вернулись целым и невредимым, Ваше Высочество, — произнесла Лея — так, словно Фергус приплыл не из Туссента, где, согласно слухам, только и делал, что трахал шлюх и пьянствовал, а возвратился из военного похода с победой. — Рад приветствовать вас в Столице, — ответил принц сдержанно, и Лея потупила большие черные глаза. Дэглану и Като заранее были даны распоряжения, касательно прибывших на корабле эльфов — сам Фергус, как бы ни хотел, не мог заниматься этим вопросом, пока не были завершены все необходимые формальности. Прямо из порта он в компании невесты направился во дворец для встречи с отцом, который к его приезду еще не успел испустить дух. Принц должен был явиться пред его очи вместе со своей суженой, чтобы получить благословение перед свадьбой, которую, судя по всему, должны были сыграть уже на днях. Сидя напротив Фергуса в карете, направлявшейся ко дворцу, Лея не смотрела на него. Она время от времени выглядывала из-за шторки в окно, чтобы махнуть рукой обступившим улицу людям, а потом снова опускала взгляд, сцепив пальцы на коленях. Фергус же таращился на будущую супругу почти неустанно. Он откровенно разглядывал ее, ничуть не заботясь о том, что такой прямой взор мог смутить девушку. Лея была некрасивой — с этим не стали бы спорить даже самые большие и убежденные подхалимы из числа придворных художников. На ее остреньком угловатом узком лице почти не было красок — тонкие брови едва заметно напряженно хмурились. Кончик большого носа с благородной горбинкой странно подрагивал, точно принцесса принюхивалась к чему-то, а едва различимый на лице рот то и дело слегка кривился, как если бы Лея готова была вот-вот заплакать. Черное, ладно сидевшее по фигуре платье из плотной матовой ткани подчеркивало ее совершенно детскую хрупкость — Фергус знал, что невеста давно переступила границу совершеннолетия и, как говорили придворные лекари, находилась в идеальном детородном возрасте, но представить, что этому тонкому, словно небрежно связанному из соломы и палок созданию предстояло кого-то выносить и родить, было почти страшно. На своем веку Фергус успел повидать женщин в интересном положении — обычно цветущих, приятно располневших и округлившихся, гордых своей миссией продолжения рода людского. Для Леи же эта миссия, по всей видимости, могла оказаться невыполнимой. А ведь именно этого — и, возможно, только этого — от нее и ждали все, включая будущего мужа и собственных родителей, не говоря уже о народе Нильфгаарда. — Вы станете моей женой, — вдруг произнес Фергус, нарушив затянувшуюся напряженную тишину. Лея вскинула на него глаза — ноздри крупного носа затрепетали. — И я счастлива, Ваше Высочество, — сообщила она тихо, но на этот раз взгляда не опустила. — И матерью наследника престола, — закончил свою мысль Фергус — так, словно вознамерился угрожать суженой или проверить, осознавала ли она всю грозящую ей опасность. Лея бледно улыбнулась и вместо выученного протокольного ответа коротко кивнула. Принц вздохнул — похоже, для принцессы брак с тем, о ком ходила такая паршивая слава, тоже был своего рода наказанием, превратностью судьбы, и в будущем обязательном материнстве она надеялась найти спасение. Это было так странно — и так печально, что Фергусу вдруг захотелось сказать ей что-нибудь ободряющее. — В прошлом году Нильфгаард охватила настоящая свадебная эпидемия, — заговорил, не успев сочинить ничего поумнее, — все придворные дамы повыходили замуж — должно быть, чтобы успеть отпраздновать бракосочетание до того, как мой отец отдаст концы. Полагаю, в следующем году нас ждет новая эпидемия — на этот раз деторождения. Так что при дворе вы найдете множество подруг, готовых помочь и разделить будущую радость. Лея снова улыбнулась — на этот раз будто светлее. — Мара…- она осеклась, — я хотела сказать, госпожа Коэгоорн — уже призналась мне по секрету, что они с господином генералом ждут пополнения к лету, — тон Леи звучал так неожиданно непосредственно, с такой легкой детской таинственностью, что Фергус не смог сдержать ответной улыбки. — Я вижу, мой друг Като времени зря не терял, — ответил он ей в тон, даже чуть подавшись вперед, точно хотел посекретничать, — а вы уже начали заводить подруг — я очень рад. Лея взмахнула ресницами, смущенно хмыкнула, но взгляда по-прежнему не отводила. — Вы с господином генералом — друзья детства, верно? — спросила принцесса, секунду помолчав, — может быть, и наш сын найдет в лице сына Коэгоорнов настоящего друга и верного соратника? — Или невесту, если Мара родит девчонку, — хмыкнул Фергус, — но заставлять его жениться на той, кого сам выберу, я не стану. Лицо Леи — до того засветившееся и расслабившееся — вдруг дрогнуло. Она опустила ресницы, отвернулась к окну, и Фергус сообразил, что именно ляпнул. Он кашлянул, на миг уставился в потолок, потом, немного подумав, прямо посмотрел на Лею, все еще прятавшую от него глаза. — Наши отцы заключили договор, — заговорил он серьезно, — и наш брак должен стать залогом надежности этого соглашения. Такова участь всех наследников — по крайней мере, так было до сих пор. Лея, не поворачиваясь, кивнула. Фергус нервно перебрал пальцами — из движущейся кареты бежать ему было некуда. — Как вам нравится Столица? — решил наконец принц завести светскую беседу, но расшевелить Лею снова ему так и не удалось. Во дворце их встретил Даги аэп Морын — доверенное лицо Императора и Первый Советник. Расшаркавшись перед будущей счастливой четой, он лично проводил их к дверям покоев Торреса, по пути успев изложить важнейшие события, произошедшие в Столице за время отсутствия Фергуса. Весь его рассказ сводился к тому, что простой люд готовился к свадьбе наследника престола, а генералы — к очередной военной кампании, которую в этот раз должен был возглавить лично Фергус. У самых дверей Даги остановился, глубоко поклонился и шепнул принцу: — Его Величество может начать заговариваться. Прошу вас проявить терпение. — Я и сам знаю, — огрызнулся Фергус, сам не знавший, на что разозлился. Его Величество возлежал на большой кровати, укрытый легкой простыней, несмотря на удивительно холодную зиму за окном — должно быть, его мучила лихорадка. Край горловины ночной сорочки и ткань под мышками посерела от пота, а исхудавшее зеленовато-бледное лицо блестело от испарины — видимо, лекари не успевали переодевать правителя или решили, что в этом больше нет никакого смысла. В комнате висел тяжелый соленый запах больного тела и смерти — Фергус поморщился, но заметил, что лицо его спутницы не дрогнуло. Вместе, рука об руку, они приблизились к смертному одру Императора, и тот, пошевелившись, открыл глубоко запавшие глаза — выцветшие почти до белизны. — Сын мой, — произнес Торрес, и мысленно Фергус поблагодарил судьбу хотя бы за то, что отец сразу его узнал. — Я вернулся, отец, — сдержанно и тихо ответил принц, поклонившись. Лея сделала глубокий реверанс, прошептала «Ваше Величество», и Торрес перевел рассеянный взгляд на нее. — Милое дитя, — выговорил он через несколько долгих секунд, — подойди, дай разглядеть тебя получше. Я помню тебя совсем крошкой, милая Тея… — Я Лея, Ваше Величество, — поправила его принцесса, но бесстрашно подступила к постели ближе. — Лея, — повторил Торрес, — мне казалось, мы договаривались на Тею… На ту, грудастую, с жопой, помнишь, Фергус? Принц счел лучшим не отвечать — старшую сестру Леи Тею он, конечно, помнил. И описание отца подходило ей, как нельзя лучше. — Ну да пусть будет Лея, — выдохнул Торрес, — я благословляю вас, дети мои, — церемония, которая виделась Фергусу долгой, муторной и скучной оказалась законченной в считанные мгновения, и он уже собирался откланяться — вид умирающего отца будил в нем плохо знакомые, неприятные и непрошенные чувства — отвращение и стыд. — Я велел запустить зеркального карпа в дворцовый пруд, — немного помолчав, продолжал Торрес, — одного из тех, что живут по сто лет и все им нипочем. Желаю тебе, Фергус, увидеть, как он издохнет. Пожелание было странным, но вроде как отец пока не начал заговариваться, излагал мысли путанно, но осмысленно. — Благодарю, отец, — склонил голову принц. — Мне доложили, ты приволок в Столицу какого-то эльфского чародея, — Торрес не спрашивал, и мысленно Фергус выругался — его отец славился тем, что создал и развил шпионскую сеть, каких не было ни в других королевствах, и в самом Нильфгаарде до него — и только благодаря ей завоевал половину Юга и нацелился на вторую половину. Лея мельком посмотрела на спутника, но тот не ответил на ее взгляд — глядел прямо на отца. — Эльфская магия, говорят, сильнее той, что используют чародеи-люди, — ответил он с достоинством, — а этот эльф мне должен, и я решил… Отец его не дослушал. Он повернул голову к окну — тяжелые портьеры были отдернуты, и в комнату проникал тусклый свет. — Снег пошел, — выдал Торрес, немного помолчав, — снова. — Зима нынче холодная, — решил Фергус последовать совету Даги аэп Морына и проявить терпение. — Грядет Тедд Дейра, — отец опустил тяжелые веки, и теперь говорил монотонно и тускло, словно затухающие угли потрескивали в камине, — я видел их — до того, как ударили морозы. Видел Дикий Гон, несущийся по небу, из этого самого окна. Грядет Час Конца. Фергус и Лея переглянулись — вот теперь Император точно заговаривался, никак иначе это объяснить было нельзя. — Вам нужно отдохнуть, Ваше Величество, — тихо, как-то по-матерински заботливо проговорила Лея, все еще стоявшая ближе к постели Императора, чем Фергус. Она, позабыв о робости и придворном протоколе, подошла к кровати и быстрыми умелыми жестами, точно всю жизнь только и делала, что ухаживала за умирающими, накрыла Торреса простыней, взбила подушки, и фигура правителя — до того напряженная, подобравшаяся, жесткая, точно скованная льдом — опала и расслабилась. Отец застонал, вздрогнул — и задышал глубоко и ровно, видимо, провалившись в сон. Лея отступила от постели, сцепила руки перед собой и опустила голову. Фергус сделал шаг к ней и шепнул, почти не размыкая губ: — Идем отсюда, — а она — быстро и благодарно кивнула. По галерее дворца они некоторое время шли молча. Наконец, замедлив шаг, Фергус глянул на невесту, силясь приветливо ей улыбнуться. — Мне нужно проведать моих гостей, — сказал он и поймал на себе быстрый — ему показалось, какой-то разочарованный взгляд Леи, — отец прав — я притащил во дворец эльфа, которого до этого спас в Туссентском лесу. А с ним — двух мальчишек. Я потом вам расскажу, если захотите. — Захочу, — тихо подтвердила Лея. Фергус переступил с ноги на ногу. Он не хотел бросать ее одну — но правильней всего было, пожалуй, предложить невесте поискать кого-то из придворных дам — не Мару, конечно, которая была сейчас, должно быть, занята бурной встречей с супругом, но мало ли при дворе было женщин, желавших набиться в подруги будущей Императрице? Принц готов был даже проводить невесту к ним, убедиться, что принцесса передана из рук в куда более надежные руки. — Может, пойдем вместе? — предложил принц, сообразив, что сказал, лишь когда слова уже прозвучали. Лицо Леи на мгновение преобразилось. Она снова улыбнулась — как тогда, в карете — и быстро кивнула. Делать было нечего — слово будущего Императора — золотое слово, чтоб ему. Фергус точно не знал, где разместили эльфских гостей, но демонстрировать перед невестой неуверенность не хотел, потому шагал, куда глаза глядят, надеясь наткнуться на слугу или стражника, чтобы узнать верное направление у него. Лея шла рядом с ним, с трудом поспевая за широким шагом спутника, и Фергус, заметив это, слегка притормозил. Она благодарно улыбнулась. — Мне очень жаль, — заговорила Лея, чуть задыхаясь от быстрой ходьбы — но на сей раз, прямо глядя на принца. Тот хотел уже было ответить, что скорая смерть отца — это, конечно, ужасно, но к ней все давно уже были готовы. Принцесса, однако, не дала ему заговорить, — мне жаль, что наши отцы все напутали, и вместо Теи вам досталась я. Фергус удивленно поднял брови, пристально вгляделся в лицо невесты — неужто издевается? Но Лея смотрела прямо и печально — так печально, что на миг у Фергуса засосало под ложечкой. — А я вот рад этой ошибке, — заявил он, улыбнувшись, — Я тоже помню Тею — и она — полная дура. К тому же, не то чтобы я был большим ценителем больших сисек и жоп. Лея покраснела — Фергус не понял — от его откровения или от резких словечек. Он протянул ей руку, и принцесса, опустив ресницы, приняла ее. — Идем, — подбодрил ее принц, — покажу тебе, что я в лесу нашел.