Игра отражений

Фергус оправил одеяло, а потом, мгновение помедлив, взобрался на постель и улегся рядом с Эмгыром. Мальчик послал серьезный осуждающий взгляд на сапоги, которые отец так и не снял, но ничего не сказал. Фергус устроился так, чтобы сын мог прижаться к его боку, и аккуратно приобнял его за плечи. — Вот видишь, — сказал он с улыбкой, — ничего плохого со мной так и не произошло. Эмгыр неопределенно хмыкнул, но не ответил. Фергус еще немного помолчал. Сын отказался от сказки на ночь и разговаривать тоже был, похоже не расположен, но Императору не хотелось уходить — он решил дождаться хотя бы, пока мальчик заснет, а затем, может быть, даже остаться с ним до утра. Визит в Туссент — пусть и не обернувшийся бедой, которую пророчил Эмгыр — вышел все же весьма утомительным, и Фергусу уже не терпелось вернуться домой. Отъезд, впрочем, откладывался на некоторое время. Вечером после солнечного затмения — а именно так придворный чародей мастер Арториус Виго объяснил это странное явление — княгиня Кароберта выступила перед жителями Боклера и заверила их, что бояться нечего. Ничего страшного, говорила она, не произошло. Исчезновение солнца с неба на несколько минут было явлением редким, но вполне естественным, связанным с движением небесных тел, и больше ни с чем. Им даже посчастливилось стать свидетелями этого уникального события, и теперь можно было рассказывать об увиденном, как о чем-то увлекательном и необычном. Туссент был краем сказок и легенд — и еще одна легендарная история пришлась здесь очень ко двору. Однако в своей речи Кароберта не обмолвилась о рождении внучки. Радостное событие стало достоянием общественности только на следующий день, и, конечно, в Боклере был объявлен новый праздник. Людям, еще встревоженным произошедшим накануне затмением, необходим был повод для радости и торжества, способ отвлечься на нечто безусловно хорошее. А что могло быть лучше появления на свет первой внучки славной княгини? Фергусу, разумеется, тоже было предложено остаться до конца торжеств, и он, само собой, не стал отказываться. Император нанес визит новоиспеченной матери, когда позволили приличия, и, хоть и застал Розалию в постели, выглядела та совершенно счастливой. Новорожденная княжна лежала на одеяле рядом с матерью, распелёнатая, облаченная в крошечную кружевную сорочку, и Фергус, видевший до этого не слишком много младенцев, кроме своего собственного, вежливо отметил, что малышка была чудо, как хороша. Розалия снисходительно улыбнулась и готова была, похоже, вновь заметить, что прекрасное дитя могло бы сейчас покоиться в колыбели совсем другого дворца и принимать комплименты не своего Императора, но родителя, но вместо этого, потупив взор, ответила негромко: — Мастер Виго сказал, что мою Сианну ждет великая судьба, — и Фергус не стал с этим спорить — в астрологию он не слишком верил, но догадывался, что придворный чародей сказал именно то, что любой матери хотелось бы услышать о своем ребенке. Он почти забыл о том тревожном странном разговоре, произошедшем накануне дня рождения Сианны — последующие события заслонили его собой. Но Розалия, немного помолчав, произнесла, понизив голос до шепота: — То, что я сказала вам тогда, в саду…- она сделала паузу, огляделась по сторонам, словно вдруг испугалась, что в пустой комнате их мог кто-то подслушать, — вы должны простить меня. Женщинам в моем положении свойственно все преувеличивать. Фергус нахмурился. Сам он, может, и не затеял бы этот разговор вовсе, но то, что и как говорила Розалия сейчас, неожиданно насторожило его куда больше, чем сама недавняя беседа. — Но ведь что-то заставило вас это сказать, — напомнил он, тоже заговорив шепотом и придвинувшись к княгине поближе, — вы что-то узнали — подобные заявления не делаются на пустом месте… — Я провела так много времени вдали от столиц, — печально улыбнулась Розалия, — отвыкла от придворной суеты и со скуки прислушивалась ко всему, что болтали торговцы, слуги и работники винодельни. Люди в Туссенте любят княгиню Каролину, но сплетни рождаются вне зависимости от народной любви. Я что-то услышала в одном месте, потом в другом… и, должно быть, сделала неверные выводы, — она подняла на Императора глаза и смущенно улыбнулась, — потому я еще раз прошу простить меня, если встревожила вас…- Розалия протянула руку и аккуратно коснулась головки дочери в белоснежном чепце, и было заметно, что продолжать объясняться дальше княгиня была не намерена. Впрочем, Ардалю, которому было поручено попробовать разобраться с ситуацией, ничего узнать тоже не удалось, и Фергусу оставалось только забыть об инциденте. Это, конечно, было бы сделать гораздо проще, не получи он перед отъездом в Туссент еще одно мрачное пророчество от своего сына. — Может быть, тебе приснилось солнечное затмение? — предположил Фергус, лениво поигрывая кудрями сына, но тот наградил его долгим серьезным взглядом. — Ничего мне не снилось, — ответил Эмгыр. Разговорить мальчика всегда было задачей не из простых. Если Ежик не желал что-то рассказывать, можно было биться хоть целый час, выводить его на откровенность и так, и эдак — он либо отмалчивался, либо отвечал краткими ничего не значащими фразами, уходил от прямых ответов, а теперь, когда стал постарше и поумней, научился даже виртуозно менять тему так, чтобы собеседник ни о чем не догадался. Но на сей раз Фергус решил идти до конца. Мастер Риннельдор утверждал, что его сын был пуст, с магической точки зрения полностью обделен талантом, и дара в нем никакого не было. Но Император не готов был в это поверить, особенно теперь, когда сын был так уверен в своей правоте. — Значит, твои предсказания не приходят к тебе во сне, как мне? — бросил он пробный камешек. Эмгыра так легко было не пронять, но на этот раз Фергус почувствовал, что мальчик заинтересовался. — Как тебе? — переспросил он, немного подумав. — Верно, — подтвердил отец, — время от времени мне снятся пророческие сны. Сейчас гораздо реже, чем раньше, да и вижу я в них в основном что-то непонятное про незнакомых мне людей… — Откуда ты тогда знаешь, что это именно пророчества, а не просто сны? - деловито поинтересовался Эмгыр. Фергус пожал плечами. — Мастер Риннельдор так сказал, — ответил он, — он утверждал, что почувствовал во мне этот дар, и сны мои могут предсказывать события далекого будущего. Если так, я очень не завидую следующим поколениям, потому что видится мне сплошь какая-то жуть. — Например? — Эмгыр был любопытным, хватался за любые знания, которые могли предложить ему не только учителя, но и все остальные в его окружении. И раз уж родной отец решился на откровения, мальчик явно не намерен был упускать эту возможность. — Например, больше сражения, — ответил Фергус так, чтобы сыну не показалось, что он выдает эту информацию слишком легко, — я вижу нильфгаардскую армию на марше, но лица командиров мне незнакомы. — Но мы выигрываем эти сражения? — поинтересовался Эмгыр, как истинный главнокомандующий, выслушивающий доклад верного генерала. — Я не знаю, — признался Фергус, — в войне, мой мальчик, нет ничего хорошего. Я бывал на одной, и, хоть и просидел большую ее часть в своей палатке, ни славы, ни благодарности она мне не принесла. Нильфгаард завоевал Этолию, и, сколько бы речей я ни произнес, сколько бы денег ни пожаловал новой провинции, для этолийцев я навсегда останусь оккупантом и захватчиком. Убийцей сыновей, мужей и отцов, тем, кто вытоптал их поля и сжег их дома. Если видения мои и впрямь относятся к будущему Нильфгаарда, я очень надеюсь, что командиром той армии, что я видел, будешь не ты. — Мэнно говорит, что его папа говорит, что на войне куется слава, — возразил Эмгыр тихо и как-то неуверенно, — что солдаты гибнут, но каждая их смерть не напрасна, если это смерть за родину. — Если солдаты защищают родину, то это так, — подтвердил Фергус, — я надеюсь, что тебе не придется становиться защитником Нильфгаарда, и ты не познаешь ужаса завоевания. Като Коэгоорна учили воевать, иного ремесла он не знает. Я не могу сделать его, допустим, моим торговым представителем или отправить в Туссент выращивать виноград. Он — солдат, и верит, что славу выковать можно только на войне. Но это потому, я думаю, что выковать что-то еще он не смог бы, даже если бы захотел. Эмгыр сумрачно молчал, и Фергус чувствовал, что не убедил его. Нужно было, наверно, поинтересоваться, что именно мальчику рассказывали учителя на уроках истории, как именно подавали завоевания Торреса и единственную победу, одержанную самим Фергусом. Веру юного наследника еще можно было изменить, перенаправить в верное русло, но сейчас у Императора была совсем иная цель. — Но иногда мне снится и не только война, — продолжил он куда более беззаботным тоном, — но, так или иначе, ты прав — я не могу быть уверен, что мастер Риннельдор не ошибся или не обманул меня. Я вижу сны — и только. Но ты говоришь, что озарения приходят к тебе не так? — Не так, — подтвердил Эмгыр, — но я не могу об этом рассказывать. Фергус надеялся, что сын не заметил его тревожного взгляда. Он выждал небольшую паузу, и только после этого спросил — осторожно, стараясь не надавить слишком сильно: — Не хочешь? Или кто-то запретил тебе? — Если я расскажу, произойдет что-то плохое, — тихо-тихо ответил мальчик, — пожалуйста, не спрашивай меня, папочка. Фергус молчал. Он прекрасно понимал, что теперь, когда сын выдал так много, почти ничего не сказав, оставить все, как есть, он просто не имел права. Кто-то угрожал его сыну. Кто-то могущественный — может быть, чародей? Едва ли это был Риннельдор — мастеру Эмгыр не доверял, и не стал бы скрывать, что эльф творил что-то подобное. Но при дворе были и другие колдуны, любой из которых мог решиться навешать лапши на уши наследника, открытого для любых знаний. По возвращению в Нильфгаард Фергус решил провести расследование и выяснить, кто именно угрожал его сыну. — Все будет хорошо, — пообещал Император тихо, быстро поцеловав сына в макушку, — через два дня мы уедем из Туссента, и ты убедишься, что никакой беды со мной не приключилось, — он усмехнулся, — разве что считать бедой очередной праздник в Боклерском дворце. Я с юности терпеть их не мог. — Если хочешь, — негромко предложил Эмгыр — его голос звучал смутно, мальчик начинал задремывать, — мы примем тебя в нашу компанию завтра на торжествах. У нас весело. — Спасибо, Ежик, — фыркнул Фергус и обнял сына покрепче, — это большая честь. Хочешь, я останусь сегодня здесь, с тобой? Чтобы и ночью до меня никто не добрался? — Так не положено, — уже совсем сонно возразил Эмгыр, но отстраняться от отца не стал, так и уснул, прижавшись к нему. Сон на сей раз был удивительно светлым. Не было ни ночной сумрачной чащи, ни марширующих черных легионов. В просторной залитой солнцем спальне четверо юношей, видимо, только что закончили трапезу — один из них, бледный и какой-то болезненный, отставил в сторону миску с остатками супа. Другой — красивый, светловолосый эльф, чем-то неуловимо похожий на юного Эренваля — изящно поднялся со своего места и прошествовал в угол комнаты, где, скрючившись на стуле, сжимая в руках вылизанную до блеска миску, устроился… нет, не человек. Странное существо, похожее на огромного ежа, подняло на эльфа круглые черные глаза — немного растерянные, но бесстрашные. — Тяжело, наверно, со всем этим смириться, — произнес эльф с искренним сочувствием, — оказаться среди незнакомцев, которые называют себя твоей семьей. Но все они очень старались тебя спасти, и я рад, что все получилось. Странное существо совершенно по-человечески усмехнулось, сморщило острый черный нос. — Я уже слышал заверения в любви и благих намерениях, — ответил он сухо, — и благодарен за искренность и доброту. — Хочешь я расскажу тебе о битве за Новиград? — немного помолчав, неловко переступив с ноги на ногу, предложил собеседник — похоже, вид удивительного создания ничуть не смущал эльфа — только его недружелюбный тон, — решающем сражении Третьей Северной войны, установившей гегемонию Нильфгаарда на Севере? Это была славная победа. — Северных войн было три? — черные глаза ежа заблестели интересом, — зачем так много? Эльф замешкался с ответом, глянул через плечо на еще одного юношу — высокого, плечистого ведьмака в потертой кожаной куртке. Но за них обоих ответил тот, что сидел в постели — только сейчас Фергус заметил, как похожи были лица этого больного и охотника на чудовищ. — Две предыдущие закончились поражением Нильфгаарда, — сказал он тихо, — но ты никогда не сдавался. — Понадобилось три войны, чтобы захватить Северные королевства, — негромко, словно обращался к самому себе, опустив взор, пробормотало существо, — и все их развязал я? Как меня, должно быть, все ненавидят. Фергус проснулся с неприятным смутным чувством и тяжелой головой. От неудобной позы затекли плечи и шея, но Император некоторое время еще не смел пошевелиться — Эмгыр так и проспал всю ночь, прижавшись к нему и сжав пальцами ткань его рубахи на груди. Фергуса, когда он опустил взгляд на сына, вдруг охватила горькая тоска. Он вспомнил, как просыпался так рядом с Леей — казалось, полжизни назад — и так же, как сейчас, не смел пошевелиться, вывернуться из ее объятий, даже если во сне любимая буквально заползала на него сверху. Фергус вспомнил, как за несколько недель до рождения Эмгыра, стараясь не потревожить супругу, пытался свободной рукой нащупать движения дитя — и прогнать от себя страх, воплотившийся в скором времени в реальности. Леи не было с ними уже семь лет, но Фергус, похоже, так и не успел с этим смириться. Эмгыр, проснувшись, заметил, что отец пребывал в мрачном настроении, и, конечно, списал это на нежелание участвовать в очередном празднике. Мальчик еще раз напомнил о своем вчерашнем предложении, пообещал, что его новые друзья будут только рады компании настоящего Императора, и Фергус с улыбкой подумал, что, пожалуй, разве что от этих детей и можно было дождаться настоящей радости от его компании. Он пообещал сыну, что непременно воспользуется его щедрым предложением, буде у него такая возможность. Разумеется, от первой официальной части торжеств Фергусу отказаться не удалось. Гонцы с радостной вестью были отправлены в Назаир к князю Генриху, но тот, конечно, не смог бы успеть на праздник. Потому честь представить новорожденную народу Туссента выпала не ее кровному родителю, но Императору. Княгиня Кароберта настаивала, что Фергус — отец нации — подходил на эту роль даже лучше, чем мать девочки. Раз уж придворный чародей пророчил Сианне великую судьбу, то и начинать жизнь следовало соответствующе. Девочка лежала в незнакомых руках владыки спокойно, взирала по сторонам большими светлыми глазами и, казалось, полностью осознавала выпавшую ей честь. Фергус вынес дитя на балкон, с которого Кароберта обычно произносила речи, и собравшаяся на площади внизу толпа разразилась приветственными криками. Когда на свет появился его собственный сын, Фергус не нашел в себе сил на торжества. Он понимал, конечно, что по отношению к мальчику это было несправедливо, но решил тогда — и приближенные придворные его поддержали — что новорожденный все равно ничего не запомнит, а простого объявления о рождении наследника престола будет достаточно для народа. Фергусу потом еще долго докладывали, что в столице и за ее пределами множились слухи о том, что ребенок погиб вместе с матерью, и Император просто не хотел в этом признаваться. Но через некоторое время сплетни умолкли, а в том, что Эмгыр и был тем самым предположительно мертвым младенцем, никто больше не сомневался. Агенты князя Даги позаботились об этом. Маленькую Сианну же встречали радостно, с настоящим ликованием, словно именно ее появления и ждали все последние годы с тех пор, как всеобщая любимица Роза Адалия вошла в возраст. Официальным наследником Кароберты, конечно, оставался Филипп. Но его младшая сестра пользовалась куда большим народным признанием. Люди Туссента, судя по всему, приветствовали сейчас не просто первую внучку княгини, но ее будущую преемницу, и никак иначе. Под конец церемонии, когда было объявлено имя новорожденной, произнесены все речи, а толпа не переставала ликовать, малышка явно устала. Она закрутилась на руках Фергуса, захныкала. Подоспевшая Розалия — очень демонстративно, ничуть не скрываясь — забрала дочь из рук Императора, ласково прижала ее к груди, и люди внизу, похоже, умиленно вздохнули, наблюдая за этой сценой. В Туссенте все становилось блистательным спектаклем, даже такая естественная вещь, как материнская забота. Во время праздничного застолья Фергус, как бы ему этого ни хотелось, не смог устроиться за детским столом, где разместился Эмгыр вместе со своей свитой. Императору полагалось восседать во главе застолья между матерью и бабкой виновницы торжества, хотя Сианна уже давно почивала в своей колыбели, оставленная заботам нянек. Впрочем, поданные вина прошлогоднего урожая немного скрасили эту часть церемонии, хотя Фергус и старался не налегать на них слишком сильно. К вечеру он уже достаточно захмелел, чтобы в нем проснулась отвага. Перед началом традиционных забав в дворцовом саду, где гостям вновь, как и на недавнем празднике в честь княжны Франчески, были предложены новые угощения и увеселения, Фергус заявил Розалии и Кароберте, что развлекаться в компании взрослых ему наскучило. Он был намерен провести этот «чудесный вечер» в обществе своего сына — и не побоялся публично в этом признаться. Эмгыр, должно быть, понял, что отец отважился на эдакую дерзость не без помощи лишнего бокала сангреаля, но возражать не стал. Когда Фергус гордо взял его за руку, мальчик, верный своему слову, отвел отца к сгрудившейся неподалеку компании мальчишек и девчонок, и те склонились перед Императором в поклонах разной степени изящества. Терпеливо и педантично Эмгыр представил владыке всех своих друзей, не забыл упомянуть титулы и герба их славных родителей, и церемония эта вышла ничуть не хуже той, что могла бы быть устроена самой княгиней Каробертой. Было заметно, что юные потомки рыцарей и графов, несмотря на то, что взращены были гордыми и предназначенными для великих дел, буквально боготворили Эмгыра. И сперва Фергус подумал, что дело было в статусе маленького наследника — он сам с раннего детства был желанным другом для любого ребенка в Империи. Но очень быстро стало понятно — Ежик завоевал их вовсе не величием собственного имени, а сумел сколотить преданное окружение исключительно силой своей личности. Он говорил с ними на равных, не зазнавался и не приказывал. Он предлагал, и его предложения встречали с восторгом и радостью. Фергус даже услышал несколько историй о том, чем дети занимались, пока взрослые были заняты серьезными делами. После затмения Эмгыр оперативно развернул целое расследование этого инцидента, подобрал среди своих друзей агентов — детей тех, кто действительно мог что-то знать и готов был поделиться знанием. Судя по всему, о выводах мастера Виго Ежику стало известно еще до того, как тот поделился своими соображениями с Каробертой. А все потому, что одна из барышень в компании юного наследника приходилась мастеру племянницей. Арториус надеялся вырастить из юного дарования настоящую чародейку, для Эмгыра же маленькая Фрингилья стала поистине ценнейшим источником информации. Когда со знакомством и докладами разведки было покончено, дети решили, что пришло время действительно развлечься, раз уж вокруг них царил очередной праздник. Большинству из них, как заметил Фергус, на подобных торжествах было почти так же скучно, как ему самому. Для детей боклерской знати чуть ли не вся жизнь была чередой турниров, увеселений и забав, строго следовавших традициям, и оттого — почти невыносимо приевшихся. И вмешательство Эмгыра в их размеренный быт второстепенных сказочных персонажей оказалось для малышей настоящим глотком свежего воздуха. У Ежика всегда были идеи, чем заняться, и дети следовали за ним без оглядки. Пожалуй, предложи он им сегодня подлить грязной речной воды во все чаши с пуншем в саду, его свита решилась бы на это, не задумываясь. К счастью, в светлую голову Эмгыра на сей раз идея пришла вполне невинная. Сад был большим — сказал он — и буквально напрашивался на то, чтобы в нем играли в прятки. Как истинный лидер, Ежик вызвался быть ведущим первым. Он дотошно объяснил всем правила игры — победителем считался тот, кого не смогли найти за полчаса поисков. Новым ведущим — тот, кого находили первым. Перебегать с места на место было можно, но прятаться дальше границ сада или в теплицах — нельзя. Ведущий должен был досчитать до ста — похоже, этому умению Эмгыр обучил некоторых детей лично — и не имел права спрашивать совета у взрослых. Слушая нехитрые, но четкие инструкции, Фергус покорно кивал вместе с остальными. — Раз уж я в вашей компании новенький, может быть, мне стать первым ведущим? — предложил он, когда Эмгыр закончил, — это будет справедливо. Ежик на несколько секунд задумался. — Неважно, как давно ты к нам присоединился, — наконец сообщил он гордо, — теперь ты с нами, а перед правилами все равны. Так что, кто игру предложил, тому и водить. Против этого у Фергуса аргументов не нашлось. Пока остальные участники игры рассыпались, кто куда, в поисках надежного укрытия, Эмгыр остался в беседке. Он выпрямился, закрыл глаза, даже для верности накрыл их ладонями и принялся громко медленно считать. Фергус, постояв немного, дав детям немного форы — все же ножки у них были коротковаты, чтобы с ним тягаться — отправился по тропе, ведущей к реке. Несколько дней назад, сама того не подозревая, Розалия показала ему прекрасное место для того, чтобы спрятаться. Он бы не нарушил правила, притаившись там, и едва ли встретил бы кого-то, кто мог бы помешать игре. Знатные блистательные гости княгини непременно решили бы засвидетельствовать почтение Императору, заметь они его в саду, почтения к детским играм в них, конечно, не было никакого. Фергус спустился по тропе, свернул в том же месте, где в прошлый раз Розалия потянула его в сторону, раздвинул ветви кустов и очутился наконец на той же небольшой потайной прогалине. Здесь было тихо — едва слышная, до Фергуса еще долетала музыка из сада, но он был уверен, что смог бы заслышать шаги ищущего его Эмгыра издалека. Император не собирался менять дислокацию, перебегать отсюда куда-то было бессмысленно, но Фергусу нравилось контролировать ситуацию — пусть даже безвыходную. Ждать пришлось довольно долго. Минуты, отпущенные на поиски, незаметно таяли, и Император начал уже сомневаться, правильно ли он поступил, спрятавшись так надежно. Становиться победителем в игре, предложенной сыном, он не намеревался — это выглядело бы подозрительно. И Фергус начал уже задумываться о том, чтобы осторожно вылезти из кустов и переместиться поближе к эпицентру торжеств, туда, где Эмгыру проще было бы его найти. Он действительно заслышал шаги и замер. Кто-то приближался, ступая осторожно и почти беззвучно, но Фергус разбирал шорох травы и ветвей, когда некто невидимый приближался. Император успел подумать, что для семилетнего мальчика двигавшаяся в его направлении фигура была слишком массивной, слишком большой — и в следующий миг черная тень метнулась из-за кустов прямо к нему, незнакомец ухватил его за плечо, развернул спиной к себе и полоснул бы по горлу кинжалом, не выстави Фергус вовремя руку вперед, перехватив удар. Горячая боль взметнулась вверх от ладони к локтю, теплая кровь заструилась по запястью, а Фергус, дернувшись, попытался освободиться из грубой хватки. Нападавший шумно дышал ему в ухо, пытаясь вырвать клинок своего оружия из сжатой ладони Императора, чтобы нанести следующий удар — на этот раз наверняка, но Фергус отбивался отчаянно, невзирая на боль, старался оттолкнуть кинжал от своей шеи, пнуть нападавшего ногой, вывернуться, хоть и понимал — все это было бессмысленно. Незнакомец был сильнее, а Императора застали врасплох. Он услышал за своей спиной глухой удар, на миг подумал даже, что это его самого стукнули по макушке. Но в следующий момент хватка державшего его человека ослабла, он тихо застонал и начал оседать, утягивая за собой Фергуса. Император рванулся прочь, выпустил наконец смертоносный клинок и, оступившись, повалился вперед, на колени. Из рассеченной ладони на траву сочилась кровь, вся рука до самого плеча пульсировала жаркой болью, но Фергус сумел обернуться. Над поверженным нападавшим стоял человек, и Император мгновенно его узнал. — Дэглан! — воскликнул он, и в следующий миг все вокруг подернула серая пелена беспамятства. Фергус очнулся от того, что кто-то осторожно хлопал его по щекам, и в первый момент раздраженно отмахнулся. Лежать было неудобно — его придерживали за плечи, но штаны на заднице промокли насквозь от влажной травы. А потом ослепительной молнией вернулась боль. Фергус тяжело застонал и наконец открыл глаза. Лицо Дэглана над ним было взволнованным и бледным — Императору даже сперва почудилось, что ему явился вовсе не друг собственной персоной, а его трепещущий призрак. Но, заметив, что раненный приходит в себя, Дэглан скупо улыбнулся, и Фергус почувствовал, как все его ослабшее тело вдруг наполнило тепло, искрящееся, как игристое туссентское вино. — Дэглан, — произнес он и попытался сесть. Друг помог ему. — Ты можешь встать? — спросил он строго. Фергус неуверенно кивнул, но на ноги поднялся вполне твердо. Должно быть, от потери крови и пережитого страха кружилась голова, но, оперевшись о локоть Дэглана, Император смог выпрямиться и оглядеться по сторонам. Нападавший все еще лежал неподвижно в паре шагов от них. — Ты убил его? — тихо поинтересовался Фергус, Дэглан дернул плечом. — Надеюсь, нет, — ответил он сухо, — и я смогу позже вырвать из него правду. Фергус устало прикрыл глаза, и на миг показалось, что он снова осядет на землю — колени затряслись, а мир вокруг подпрыгнул и поплыл. Император сильнее привалился к Дэглану, а тот обнял его крепче. — Прости меня, — сказал друг тихо, — я не смог это предотвратить, хоть и пытался. — Меня хотели убить, — словно во сне выговорил Фергус. Он снова глянул на распростертое на земле тело — на этот раз внимательней, — меня, не Кароберту… — Все уже позади, — уверенно отозвался Дэглан, — я позову стражу, пусть унесут убийцу. А ты пойдешь со мной. Фергус покорно кивнул. Больше всего на свете ему сейчас хотелось броситься другу на шею, рассказать ему, как он тосковал по нему, как тяжело переживал потерю Дэглана сразу после другой, не менее страшной потери. Но мысли путались, руку дергала боль, а ноги едва подчинялись, когда генерал, твердо придерживая Императора, повел его прочь от места покушения. — Он не сбежит? — только и успел спросить Фергус, бросив последний взгляд на поверженного противника. Дэглан уверенно покачал головой. — Я знаю, как ударить так, чтобы он еще долго не очнулся, — ответил он. Первого стражника, неспешно патрулировавшего сад, они встретили через несколько десятков шагов по тропе. Тот, невероятно изумленный представшим перед ним зрелищем окровавленного бледного Императора, отправился беспрекословно исполнять отданный приказ, а Фергус, проводив его взглядом, признался Дэглану, что больше не мог идти дальше. Друг, посомневавшись секунду, кивнул, бережно подвел его к ближайшей резной скамье и помог сесть. — Я приведу помощь, — сказал он, выпрямившись, но Фергус упрямо тряхнул головой. Рану на ладони он прижал батистовым платком, и кровь уже перестала течь, хотя руку все еще, казалось, изнутри наполняли жужжащие злобные пчелы. — Мне нужно немного отдышаться, — сказал он, — не хочу возвращаться к гостям в таком виде — дети перепугаются. Дэглан мгновение посомневался, потом все же присел на скамью рядом с Фергусом и уверенно, хоть и очень бережно, взял пострадавшую руку в свои, с точностью опытного полевого хирурга отлепил приставший к коже платок и пристально осмотрел рану. — Глубокая, — сказал он, — понадобится помощь чародея. — У Кароберты есть чародей, — улыбнулся Фергус, — со мной все будет в порядке, — он наконец отважился вновь поднять на друга глаза, словно все еще сомневался в его реальности, — благодаря тебе. — Если бы я действовал быстрее, — возразил Дэглан, — ничего этого бы не произошло. — Ты спас мне жизнь, — настойчиво повторил Фергус. Он аккуратно придвинулся чуть ближе к другу, и тот не стал отстраняться, — я боялся, что после того, что произошло с Леей, ты больше не захочешь со мной разговаривать. — Ты Император, — напомнил Дэглан, — ты мог приказать мне вернуться в Нильфгаард. — Я мог бы приказать генералу, — откликнулся Фергус, — но не другу. Некоторое время они сидели молча бок о бок, и Император мысленно подбирал слова для следующей фразы — одной благодарности было явно совершенно недостаточно. Но Дэглан опередил его. — Я не мог вернуться во дворец, где она умерла, — выговорил он тихо, но очень четко, чеканя слова. Фергус обессиленно кивнул. — Я проводил в этом дворце каждый день, — ответил он, — и не мог оттуда сбежать. Я сохранил ее комнату такой, какой она была, и сам каждый раз проклинал себя, когда переступал тот порог. Я уверен, ты меня понимаешь — ты тоже любил ее. — Любил, — негромко подтвердил Дэглан, и они снова замолчали. По тропе к ним стремительно двигалась маленькая фигурка. Фергус, заметив ее, быстро выдернул руку из пальцев Дэглана и, поморщившись от взметнувшейся боли, спрятал ее за спину. В этом, конечно, не было смысла — кровавые разводы остались на камзоле и рубахе, и подоспевший к скамье Эмгыр сразу их заметил. — Папочка! — воскликнул мальчик и бросился к отцу. Фергус попытался успокаивающе улыбнуться. — Со мной все в порядке, Ежик, — заверил он мальчика, — Дэглан спас меня, — Император покосился на друга и вдруг заметил, как лицо того застыло и враз побледнело. С Фергусом Дэглан разговаривал спокойно, не меняя обычного чуть отстраненного выражения, но теперь при взгляде на Эмгыра словно что-то в друге треснуло и сломалось. Он поджал губы, явно стараясь стряхнуть с себя наваждение, а Эмгыр, меж тем, посмотрел на Дэглана в упор и вдруг низко почтительно поклонился. — Благодарю вас за спасение моего отца, — серьезно проговорил мальчик. — Это мой долг, — неожиданно хрипло откликнулся Дэглан. Остаток праздника прошел смазано. Княгине Кароберте, конечно, немедленно сообщили о произошедшем, и она постаралась сделать так, чтобы остальные гости ничего не заподозрили. Эта попытка, как стало понятно позднее, не увенчалась успехом — наутро о коварном покушении на Императора говорили все во дворце и за его пределами. Дэглан в сопровождении верных рыцарей княгини проводил Фергуса в его покои, и Эмгыр, конечно, увязался за ними. Он не отходил от отца, и когда вызванный к Императору мастер Арториус Виго обрабатывал рану владыки, и когда Фергус, совершенно обессиленный, улегся наконец в постель. Мальчик устроился на его кровати так же, как накануне отец рядом с ним, но перед этим без промедления снял обувь. Фергус попытался заверить сына, что с ним все уже было хорошо — мастер Виго пообещал, что при должном уходе рана заживет быстро, а к пальцам вернется прежняя чувствительность. К счастью, Фергус остановил вражеский клинок правой, не ведущей рукой. Но Ежика эти уверения ничуть не убеждали. Мальчик получил подтверждения своим страхам и теперь, похоже, намеревался лично проследить за тем, чтобы с отцом больше ничего не приключилось. Утром в спальню Императора явился Дэглан. Эмгыр, пробудившийся раньше отца, не собирался оставлять их наедине, но друга, похоже, это и не смутило. — Преступник очнулся и дает показания, — отчитался он, — чтобы выведать всю правду, понадобятся методы посерьезней простого допроса, но я об этом позабочусь. — Вы станете его пытать? — серьезно поинтересовался Эмгыр, и после короткого бессердечного кивка генерала, удовлетворенно добавил: — не знайте жалости. Наказать исполнителя — недостаточно. Мы должны узнать, кто на самом деле это замыслил! Фергус надеялся, что лицо Дэглана после этого заявления маленького мальчика дрогнет снисходительной улыбкой, но друг остался бесстрастным. — Ты вернешься со мной? — подал голос Император, решив, что сейчас был лучший момент, чтобы задать этот вопрос — Дэглан был рядом с ним, но мог вновь исчезнуть, решив, что его миссия выполнена. Друг, прежде, чем ответить, отчего-то сперва взглянул на Эмгыра, и только потом посмотрел Фергусу в глаза. — Очевидно, без меня ты продолжишь вляпываться в неприятности, — ответил он — и на этот раз улыбнулся. Спустившись в главный зал, где Кароберта обычно проводила важные приемы, Фергус застал княгиню в обществе Филиппа. Тот — как всегда, сиятельный и свежий, словно последние несколько недель провел на целебных водах — был одет в простой черный мундир, вооружен и разговаривал с матерью надменно и сухо. — Покушение на Его Величество произошло в вашем саду, матушка, — обличающим тоном сообщил княжич, — по вашему недосмотру. Если бы не наше с генералом вмешательство, последствия страшно себе даже представить. — Если вы с генералом проводили такое серьезное расследование и знали, что готовится покушение, — отвечала Кароберта с достоинством, но было видно, каким трудом давалось ей каждое слово, — вы могли бы сообщить мне об этом. Я бы усилила охрану или отменила праздник вовсе. — Мы не могли быть уверены, что гниль предательства не просочилась уже так глубоко, что твоя осведомленность ни на что бы не повлияла, — отчеканил Филипп, и по шее княгини вверх поползли злые алые пятна. — Ты обвиняешь меня в подготовке заговора? — спросила она обманчиво спокойно. — Ведется расследование, — ядовито ответил Филипп, — мы узнаем имена виновников, но даже если твоего имени там не будет, сам факт допущенного покушения грозит позором всей нашей семье. Кароберта поджала губы, и Фергус ждал, что она ответит сыну очередной отповедью, но княгиня промолчала. В полдень правительница Туссента вновь вышла на балкон перед притихшей толпой, и на сей раз с площади не было слышно ни нетерпеливых шепотков, ни смеха. — Вам всем известно, — заговорила Кароберта, выдержав долгую паузу, — что произошло в дворцовом саду вчера вечером, но хочу вас заверить, что правде не долго осталось быть сокрытой. Боклерские гвардейцы и люди Его Величества ведут расследование, и виновные будут пойманы и наказаны по закону. Она замолчала, и толпа внизу опасно безмолвствовала. Фергус, стоявший рядом с Каробертой все это время, хотел уже поднять руку и взять слово — он сказал бы народу, что все под контролем, что он — жив и здоров, и Туссенту ничто не грозит за то, что он стал сценой, на которой едва не разыгралась трагедия. Но Кароберта, помолчав немного, продолжала. На этот раз ее голос дрожал и ломался. — Для Туссента честь — это главная ценность, — заговорила она, — можно потерять все — богатство, друзей, даже собственную жизнь, но нет страшнее потери, чем утратить честь. Моя недальновидность бросает тень на славное имя моих предков, и я готова признать свою вину прямо и открыто. И ради моей чести, ради моего народа, ради моих детей я ныне отрекаюсь от княжеского престола и передаю власть моему сыну и наследнику — князю Филиппу де Толле. Да будет он властителем мудрым и справедливым. Она подняла руку, и толпу охватил неуверенный, но все нараставший гул. Филипп, до сих пор державшийся на пару шагов в стороне, выступил вперед, расправил плечи и поднял обе руки вверх. — И я принимаю эту жертву моей дорогой матери, — объявил он звонким ясным голосом, полным плохо скрываемого торжества, — и клянусь сохранить честь моего рода — и моего Туссента! Слава Императору! И вот теперь толпа подхватила его последнюю фразу и разнесла по площади, передавая «Слава Императору!» из уст в уста. Охваченный непонятной тревогой, Фергус украдкой посмотрел на замершую рядом с ним поникшую Кароберту и услышал, как ее бледные губы сложили едва слышно: — Это ошибка.