keep silent and enjoy your lightning

Сцена 1

В День труда Сяо Чжань ожидаемо трудился: методично окунал кисть в белый аквагрим и со всем прилежанием отрисовывал на руках и ладонях Ван Ибо свои странные линии. После нескольких примерок и репетиций единогласно остановились на двух вариантах костюмов: кому-то досталась чёрная футболка и белые брюки, другим — ровно наоборот. Без каких-либо дополнительных орнаментов на них, по крайней мере, до начала спектакля. Чтобы кожа не отвлекала внимание, всем танцовщикам нанесли на руки грим; выше локтя он соответствовал цвету футболки, а ниже начинался постепенный градиент к противоположному цвету. Художественных рук катастрофически не хватало, так что в деле оказались задействованы и Сяо Чжань, и Сюань Лу, и несколько волонтёров из «малышни». Ван Ибо был заключительным в очереди к Сяо Чжаню, и, пока дожидался, глядя, как его парень наносил грим остальным, на лице его не отражалось никакой эмоции, кроме самого холодного и высокомерного выражения. Ни дать ни взять — самовлюблённый засранец. Хотя влюблённым он действительно был, вопрос — в себя ли? Чёрная футболка, сидевшая в обтяг, была чистым надругательством над выдержкой Сяо Чжаня, хотя, кажется, Ван Ибо не менее напряжённо переносил каждое прикосновение кисти — он тяжело смотрел на своего гримёра, время от времени вздрагивая от касаний и покрываясь мурашками. Без должного освещения нанесённые практически белой краской по белому линии, которые Сяо Чжань делал достаточно толстыми, чтобы они были видны из зала, обнаруживались только под ультрафиолетом и напоминали проступившую через кожу под действием какой-то химической реакции витиеватую нервную систему. Если бы Сяо Чжань умел читать чужие мысли, а Ван Ибо облекать их в красивые слова, он узнал бы, что и сам Ван Ибо чувствовал себя в этот момент, как оголённый нерв. Впрочем, они оба так ощущали себя каждую минуту проведённого вместе времени, для этого им даже не надо было встречаться взглядом, достаточно просто чувствовать присутствие друг друга. Периодически Ван Ибо приоткрывал рот, чтобы, вероятно, отпустить какой-то едкий комментарий, но ничего не происходило — в итоге он лишь облизывал губы, втягивал носом воздух и продолжал стойко и в полнейшем молчании переносить экзекуцию. — 15 минут до старта, — объявил забежавший в гримёрку Ван Чжочэн и вздохнул, увидев Ван Ибо и Сяо Чжаня в подозрительной близости друг от друга. Каким образом удавалось Сяо Чжаню рисовать свои линии, если он неотрывно глядел в глаза Ван Ибо, оставалось для всех загадкой. Они словно существовали в своём собственном мире, отдельно ото всех, и Ван Чжочэну уже давно казалось, что, если эти двое оказывались рядом, воздух вокруг них словно становился плотнее, напоминая летний зной или удушающую жару, когда вдалеке уже начинает сверкать зарница и ты ощущаешь приближение неизбежной разрядки. Ван Чжочэн понятия не имел о том, как Ван Ибо и Сяо Чжаню пришла гениальная идея добавить к костюмам грим, потому что эти двое предусмотрительно опустили в своём рассказе момент, когда случилось творческое просветление. Хотя некоторые подозрения у Ван Чжочэна всё же появились, когда ему пришлось отвозить Сяо Чжаню обратно две двухметровые декорации, чтобы он мог их доработать. Следуя инструкции Сяо Чжаня, который пропадал на работе и практически не мог посещать их репетиции, следовало оставить картонки у любой стены. И в поисках свободного закутка несчастный — в своей неподготовленности к последовавшей информации — Ван Чжочэн даже выронил декорации из рук. На стене перед ним разноцветным отпечатком отчётливо угадывались следы чьей-то спины, задницы и множество окружавщих их отпечатков ладоней, невооруженным взглядом оценив размер которых, можно было сразу сказать, кому они принадлежали. Ван Чжочэн, покрасневший до кончиков волос, тут же прикрыл этот стыд декорациями. Но потом решил, что так Сяо Чжань точно поймёт, что он видел следы этого грязного — в прямом смысле — преступления и принялся слоняться с декорациями по всей мастерской, пытаясь понять, где самое безобидное место, с которого следы на стенах были бы незаметны и, как следствие, Сяо Чжань не подумал бы, что он всё видел. В итоге Ван Чжочэн, окончательно выйдя из себя, позвонил Ван Ибо и сказал срочно приехать принять проклятые декорации. На этом, собственно, ситуация разрешилась. — Сяо Чжань, — рявкнул Ван Чжочэн, впервые за последние несколько лет обратившись к другу по полному имени, ибо не выдержал атмосферы и разозлился ещё раз от тут же всплывших перед глазами отпечатков на стене. — Ты уже там всё нарисовал! Ибо, за кулисы, срочно.

Сцена 2

Сяо Чжаню досталось место в седьмом ряду. Он очень хотел остаться с той — актёрской стороны — но Ван Чжочэн убедил его, что присутствие художника по декорациям там бесполезно: его работа была окончена — он никак не сможет помочь, если что-то вдруг отвалится или если какой-нибудь из механизмов, разработанных взятыми в оборот инженерами, заест. Ван Ибо с ним согласился, хотя потом поделился с Сяо Чжанем, что Ван Чжочэн наверняка просит не из самых лучших побуждений, а по той простой причине, что, слишком вжившись в роль ханжи, терпеть не мог, когда они находились вместе. Проходя к своему месту и кланяясь в тон дёрганым извинениям, Сяо Чжань наконец протиснулся к своему одинокому креслу. Он посмотрел по сторонам — в зале яблоку было негде упасть, кто-то сидел прямо в проходе, вдоль стены выстроилась целая шеренга. Люди в ожидании спектакля переговаривались, тут и там звучал девичий смех. Особенно фанатично настроенные зрители держали в руках плакаты, где признавались в любви кому-то из труппы. Пф, да пожалуйста. Чуть выше он заприметил Юй Минчжу, которая под руку с женихом пришла поддержать своего очень бывшего парня — как выяснилось, они встречались с Ван Ибо лет шесть назад, когда он только вернулся из Кореи. Расставшись пару месяцев спустя, они остались хорошими друзьями и стали снимать одну квартиру в декабре прошлого года, потому что, по словам Юй Минчжу, если вовремя прописать Ван Ибо профилактический пинок, он был лучшим руммейтом из возможных. Ровно в шесть на сцену из зала поднялся Ван Чжочэн; Сяо Чжань даже не заметил, когда он успел в нём появиться. — Друзья, добрый вечер! — начал Ван Чжочэн, держа в руках тот самый микрофон, в который раздавал команды в их первый прогон — Сяо Чжань отчётливо помнил сиреневый поролон. — Говорят, поведение и поступки человека определяют его жизнь. Но так ли это? Чем обусловлены наши поступки? Осознанным выбором, который мы делаем? Или всё определяет случай, который вмешивается как раз в те моменты, когда мы — в отчаянной попытке сделать правильный выбор — пытаемся взять нашу жизнь под контроль и сами не замечаем, как начинаем душить её. А любовь… в чём заключается её роль? Это выбор? Или случай?.. — Какой же он душка, — раздалось слева под мечтательный вздох. Душка, как же, подумалось Сяо Чжаню, знали бы они этого душку в гневе. — … наша постановка о том, как одно мгновение может изменить целую жизнь — как в лучшую, так и в худшую сторону. Приятного просмотра! Спасибо, что пришли! Ван Чжочэн покинул сцену под шквал аплодисментов; оставалось только надеяться, что по окончании спектакля они будут не тише. — Вау, — вновь послышалось слева, когда занавес наконец поднят. И на тёмной сцене — поделив её на пару рабочих, не соприкасающихся между собой пространства — появляются два световых пятна, в центре которых стоят герои. Наверху по кругу совершенно бесшумно летят стилизованные линии облаков. Постановку открывает краткая история того, как развивалась жизнь каждого из героев до знакомства друг с другом. Постепенно световые пятна расширяются, в них задействовано всё больше людей — по мере того как главные персонажи обрастают знакомствами. Одновременно они становятся всё ближе друг к другу, предвосхищая момент, когда миры этих двоих пересекутся, бесповоротно изменив жизнь каждого. Но прежде, чем это случается, оба пятна гаснут, и на сцене появляется балет. Движение облаков замедляется; под действием ультрафиолетовых ламп глаза вылавливают в темноте белые футболки у одних танцовщиков и белые брюки у других. Сяо Чжаню этот намёк на половинки, предназначенные другу, кажется немного устаревшим, но отрицать невозможно: выглядит эффектно. На двух тёмных до этого момента панелях проявляется два огромных дерева, символизирующих главных героев, которые сейчас исчезли из поля зрения. Сяо Чжаню пришлось переписать эти картины полностью, отказавшись от граттажа. Новые панели, которые они сделали из тонкого ДСП для большей прочности, сначала покрыли чёрной гуашью, а поверх, через трафарет, распылили из баллончика светящуюся в темноте краску. Кажется, что погрузившийся в темноту зал, неотрывно следящий за происходящим на сцене, дышит в унисон: люди одновременно замирают и вздрагивают, когда команда Ван Ибо выполняет особенно красивые и технически сложные элементы. По окончании танца танцовщики, словно манекены, остаются неподвижно стоять на сцене. Из противоположных кулис появляются герои, освещённые ярким светом. Обойдя по витиеватой траектории замершие силуэты — дайте небеса здоровья оператору по свету — они проходят мимо друг друга, траектории лучей на секунду пересекаются, но тут же разлетаются в разные стороны. А потом герои вдруг замирают и оборачиваются, пристально вглядываясь друг в друга. Одарив напоследок прищуренным взглядом своего будущего возлюбленного, главная героиня и балет под инструментальную музыку покидают сцену. Начинается линия главного героя — его знакомство с развязной компанией, падение на дно. Через некоторое время Ван Ибо и его команда возвращаются на сцену, чтобы выступить под трек, который для Сяо Чжаня стал своеобразным саундтреком к таланту Ван Ибо, потому что намертво ассоциировался с тем вечером, когда они впервые увиделись. Затем происходит несколько прозаических встреч, чистейший случай, кажется, раз за разом сталкивает героев, неоднократно ставит их в дурацкое положение, заставляет присмотреться друг к другу. Периодически свет полностью выключается, и на сцену хаотически выбегает кто-нибудь из танцовщиков. На их одеждах с каждым разом всё отчётливее виднеются «чувства» героев — от чёрных брюк вверх ползут витиеватые тёмные ветки, которые танцовщики друг другу перед каждым выходом наспреивают через целую коллекцию трафаретов, подготовленных Сяо Чжанем. У тех же, кому достался тёмный верх, контрастные линии прорастают вниз, хаотично сбегая по складкам брюк, словно корни дерева. Облака под самыми софитами бегут — потому что, когда проводишь время с любимым человеком, его всегда мало, оно словно растворяется в воздухе. Первой осознаёт свои чувства девушка, которая, как это часто бывает, пребывает в грёзах и уверенности, что она сможет заставить перейти главного героя на её — разумеется, светлую — сторону. Наступает время центрального танца для тех, кто одет в тёмный верх и белый низ, корни проросли почти до самой нижней кромки брюк; они все — чувства, которые обуревают девушку, будто неконтролируемая стихия. Ван Ибо танцует так, словно не принадлежит этому миру; в кульминационный момент он медленно подходит к тому самому дереву в левой части сцены, вскидывает руку и декорация начинает вращаться вокруг своей оси. Панель замедляется синхронно с тем, как уходит на затихание музыка. Когда зал погружается в оглушающую тишину — слова здесь лишние — панель останавливается и оказывается к зрителям задней стороной, там изображена молния. Несколько секунд на сцене видна только она, ярко пылающая белой краской в кромешной темноте. Когда свет возвращается, панель разворачивают так, что ни одно из изображений не увидеть из зрительного зала. Через некоторое время, по мере продвижения сюжета, осознание настигает и главного героя. Тогда на сцену выходит вторая часть танцевальной команды; они все одеты одинаково, по-разному выглядят только тёмные ветки, которые доходят до самой горловины футболок. Сяо Чжань знает, что именно Ли Сюэ — девушка, которая несколько недель была против такого количества декораций — является протагонистом в этом танце. Ветки с её футболки продолжаются даже на шее, вероятно, она дорисовала их сама для большей драматичности. Ли Сюэ повторяет заключительный элемент танца в полной тишине — подходит к панели, которая начинает крутиться в ответ на её вскинутую руку, и замирает перед появившейся молнией. Через несколько секунд свет возвращается. Отношения между героями развиваются стремительно. Центр освещён обычными софитами, авансцена же сияет в ультрафиолете. Орнаментальные декорации, находящиеся у самой кромки, казавшиеся цельной картинкой и лежавшие всё время горизонтально, идеально стыкуясь между собой, ранее напоминали статичные воды застоявшейся реки. Теперь же они стоят под углом, и оказывается, что на самом деле это продолговатое изображение вдоль всей сцены соткано из маленьких квадратов с повторяющимся орнаментом. Они расположены каскадом, уходя ввысь по краям сцен, самые верхние висят метрах в двух от уровня сцены. Декорации начинают подрагивать, они напоминают бурный горный поток, практически водопад. Герои находят друг в друге спасение от окружающей их реальности; но буквально все оказываются против их крепнувшей связи — родители девушки в ужасе от того, что она связалась с таким мусором; друзья парня считают, что он предаёт их дружбу, общаясь с ней. На этой почве героев вынуждают расстаться. Свет гаснет. На сцене появляются Ван Ибо и Ли Сюэ. Главные герои тоже остаются. Сяо Чжань не без удовольствия слышит повторяющиеся «no one can save me». И знает, что за ними когда-нибудь последует «but you». Это современный кавер на «Wicked Game», и он не понимает, совпадение ли это или взять именно эту песню посоветовал Лю Хайкуаню Ван Ибо. Время от времени по мере раскрытия танца, Ли Сюэ взаимодействует с героиней Чэнь Чжосюань, Ван Ибо — с героем Сун Цзияна. Под тягучую версию песни танцовщики показывают, как рвутся чувства героев друг к другу в то время, как они сами не могут находиться рядом физически. В момент, когда ближе к концу трека опять начинает повторяться «no one can save me», Ван Ибо становится перед Чэнь Чжосюань, практически полностью скрывая её от взгляда зрителей. Он скрещивает руки перед собой — ладонями к лицу — и медленно начинает вытягивать их вверх, слегка поворачивая предплечья, пока наконец прямые руки не оказываются полностью вскинуты вверх и разведены чуть в сторону. Все в зале ахают, словно по чьей-то указке; от того места, где заканчивается рукав футболки, по внутренней стороне к самым ладоням тянутся светящиеся в темноте ветки-жилы, будто взрываясь на крупных раскрытых ладонях, дотягиваясь до последней фаланги пальцев. Чувства девушки — её освобождение от образа хорошей девочки; она счастлива быть влюблённой. Ли Сюэ закрывает своим телом Сун Цзияна так же, как и Ван Ибо сделал это со своей героиней ранее. Строка «the world was on fire» звучит сначала неуверенно, потом всё отчётливее, Ли Сюэ скрещивает руки перед собой, но ладони со слегка согнутыми пальцами оказываются где-то на уровне шеи — она словно готова обхватить себя ими и задушить, потому что от своих чувств юноша задыхается, они обременяют его, заставляют выбирать между девушкой и, как ему кажется, друзьями. Ли Сюэ качается из стороны в сторону, как будто не в силах решиться. Сяо Чжань очень старается не отвлекаться, но он, затаив дыхание, смотрит на Ван Ибо, и лишь краем глаза следит за Ли Сюэ, пребывая в равной степени в восхищении и ужасе от того, что Ван Ибо практически в одиночку поставил всю эту хореографию и что они могли не познакомиться, если бы он не увидел пост Ван Чжочэна, или решил бы наконец — ради разнообразия — отказать в помощи другу, или не потерял бы карточку у входа в зал. Столько маленьких факторов сложились воедино, чтобы прямо сейчас Сяо Чжань мог наслаждаться талантом человека, в которого был сумасшедше влюблён. Разумеется, спектакль заканчивается хэппи-эндом, потому что друзья подставляют главного героя, родители Чэнь Чжосюань, видя, как убивается их дочь, вмешиваются и помогают Сун Цзияну. Звучит специально написанная для спектакля песня, и кто-то включает на телефоне фонарик — возможно, по ошибке, но несколько человек реагируют мгновенно, вскидывая руки вверх. В зале становится светло как днём. Сяо Чжань не может скрыть абсолютно идиотскую улыбку — текст, который поёт Ван Ибо, они написали вдвоём, вернее придумывали-то они вместе, а записывал его Сяо Чжань, лениво водя кистью по чужой коже. Кажется, Ван Ибо, в который раз появившийся на сцене для поклона, думает о том же — Сяо Чжань всей кожей ощущает фирменный немигающий взгляд. В гримёрке после спектакля царит полнейший хаос. Ван Чжочэн хлопает его по плечу и благодарит за всё, что только может припомнить. Сяо Чжань никогда не видел его в настолько приподнятом настроении. Сяо Чжань от нечего делать возвращается в зал — здесь хаос не меньше — и ему тут же перепадает часть славы, потому что кто-то громко говорит, что именно он создал декорации для спектакля. Люди бросаются к нему и просят сфотографироваться на фоне сцены, и он раз за разом довольно улыбается в камеру — все его мысли уже давно устремились дальше по коридору, плутая где-то в районе танцевального помещения с деревянными дверьми на входе. Постепенно актовый зал пустеет, остаётся только равномерный свет настенных бра и пустые охристые сиденья, вновь перешедшие в режим ожидания своего часа. Сяо Чжань в полном одиночестве поправляет несколько декораций на сцене, решает заглянуть в рубку, чтобы попрощаться, если там вдруг кто-нибудь остался, и совершенно случайно застаёт Ван Чжочэна и Лю Хайкуаня в самом что ни на есть компрометирующем положении. Сяо Чжань от неожиданности фыркает — потому что кто бы мог подумать, что этот ханжа Ван Чжочэн на такое способен! — и извиняется, уже не сдерживая смех и закрывая за собой дверь поплотнее. Сяо Чжань решает по сложившейся традиции дождаться Ван Ибо на парковке. Он стоит, прислонившись к мотоциклу, который уже успел остыть после того, как весь день простоял здесь под беспощадными солнечными лучами. От колымаги и музыкальной лекции сегодня пришлось отказаться — он обещал Ван Ибо, что прокатится с ним на этом монстре, если им удастся добиться симбиоза декораций и танцев. А провалить затею было очень легко — после той встречи в мастерской каждое их обсуждение танцев и декораций наедине было, мягко говоря, контрпродуктивным. Сяо Чжань неторополиво скроллит фотографии и видеозаписи, которые кто-то всё же умудрился снять из-под полы, и без зазрения совести сохраняет в отдельный альбом всё подряд, где фигурирует Ван Ибо. Где-то за его спиной слышится глухой стук, и строгий низкий голос произносит: — Полиция природных бедствий, вы арестованы! Сяо Чжань оборачивается через плечо и сталкивается со взглядом ярко сверкающих в темноте глаз Ван Ибо. Справа от него прямо на земле лежит спортивная сумка. Сяо Чжань блокирует телефон, отправляет его в задний карман и смеётся, наблюдая за тем, как на указательном пальце Ван Ибо небрежно раскручивает наручники, явно без спросу стыренные из залежей бутафории в костюмерной Сюань Лу. На предплечьях видны остатки белой краски. — В чём дело, офицер? — отвечает Сяо Чжань, обходя мотоцикл и оказываясь прямо перед Ван Ибо. — Вы оставили без присмотра свою молнию, и она шандарахнула прямо в моё дерево! Вы обязаны понести ответственность! Срочно сдайте свой пропуск! Сяо Чжань медленно ощупывает свои карманы, стараясь выглядеть обеспокоенно: — Кажется, я его где-то забыл. Может быть, офицер поможет мне поискать его… — В раздевалке? — после секундных раздумий спрашивает Ван Ибо, улыбаясь левым уголком губ. Вместо ответа Сяо Чжань закидывает чужую спортивную сумку себе на плечо, хватает Ван Ибо за свободную руку и ведёт его в сторону ДК, в какой-то момент переходя на бег.

•••

All I ever wanted All I ever needed Is here in my arms Words are very unnecessary They can only do harm

• F I N •