Святки

Иван недовольно стонет, накидывая на голову одеяло и пытаясь уснуть. Людвиг, кружащий вокруг кровати, спать ему не даёт, как и собаки, послушные воле хозяина прыгающие по кровати и самому Брагинскому. Он хотел всё Рождество проспать, выпить пару бокалов, закусить жаренной курицей и продолжить спать дальше. У его немца же были другие планы, которые почему-то опять касались прогулок по лесу, призыва всяких нечистых и всей этой отнюдь не святой кутерьмы. Множество рождественских недель у них проходили не так, как у обычных людей, и на месте бы церкви Иван бы давно присмотрелся к Людвигу. Ну, вдруг он ведьмак. Или ведьма, тут как посмотреть. Даже стало как-то завидно уехавшему Гилберту, который под оправданием важных дел поехал к кому-то в гости, оставив своих «младшего брата и ручную дылду» вдвоём. Если исключать трёх собак, двух коней и кота, который уже успел куда-то убежать, подобно пруссу. Почему-то все могут убежать, а Иван нет! Обидно как-то. — Вань, вставай, — просит Людвиг, усевшийся на чужом животе. — Я знаю, что ты не умер и тебя не парализовало. — Сейчас попробую это сделать, подожди, — бурчит Брагинский, со всей силы пародируя труп и задерживая дыхание. Германия на животе ощущается злобным котом, которого нужно любить, покормить и желательно не трогать, разве что пару раз по спинке погладить. — Ладно, — тянет немец, кивая. — Брагинский, вставай, — от знакомого ледяного тона с примесью жажды убийства рефлексы срабатывают автоматически, и Иван подскакивает на кровати, подминая Людвига под себя. — Ай. — Спать, — коротко констатирует Россия, заваливаясь набок и утаскивая своего немца с собой, несмотря на все недовольные кряхтения. — Нет, надо вставать! — Meine Liebe, спать, — и в желании наконец-то доспать положенные выходные Иван поднимает взгляд на потолок, под которым как-то стыдясь кучкуется неведомое... что-то. — Блядь! — выдаёт от вполне ожидаемого испуга он, заставляя что-то захрустеть суставами и уместиться ровно над шкафом. Нормальные люди не могут сгибать так ноги и руки. — Не блядь, а юрей, — пассивно отвечает Людвиг. Рождество и его последствия — рядом постоянно начинает ошиваться различного вида нечисть и нежить, которой сам немец не всегда рад, но и прогнать как-то не получается. Тем более они сами приходят к нему за помощью, и он воспринимает это как расплату за все свои грехи. — Юр, в комоде. Первый ящик. Существо разгибается, вытягивается на полную длину и протягивает одну из аномально длинных рук в сторону комода, вытягивая верхний ящик за ручку и доставая оттуда фото с запиской, в которые призрак внимательно всматривается, а затем жутко улыбается, растягивая отсутствующие губы от уха до уха, которых у неё — или него — тоже нет. И уже после с тихим шорохом костлявая тень уносится в приоткрытое окно. — Можно у тебя поинтересоваться, когда в нашем доме не будет всего... такого? — как-то нервно спрашивает Брагинский. Не то чтобы он боялся того, что эти существа могут напасть, просто дом — это крепость, где хочется чувствовать себя в безопасности, а не вглядываться в темноту и напрягать все органы чувств, чтобы понять мебель ли в углу или очередной живой труп. — Со следующей недели всё будет как обычно, — пожимает плечами Людвиг. Его никто не напрягает, а если даже и пытаются напугать или вовсе напасть, то резко сталкиваются с тем, что немец сильнее любого человека и большей части нечисти и нежити. И в отличие от них, на него не действует серебро, соль, вербена и множество других вещей. — Прости, что не могу им отказать. Они такие... — Грустные? — Ага. Вроде бы смотришь и видишь монстра перед собой, а приглядываешься и это уже не монстр, а жертва обстоятельств, — по большей части так. Если нечисть просто родилась нечистью и не может быть по определению злой или доброй, то нежить это чаще всего те, кого убили или же те, кого прокляли на вечные страдания. Вроде бы и живой, но от жизни нет совершенно ничего, только тупое желание идти дальше, в никуда. — Я за год успел привыкнуть к тому, что ты как Белоснежка, — Германия вполне по-принцессьи пихает его локтем в рёбра, — окружаешь себя различным зверьём. Думаю, за ещё годик или полтора привыкну к тому, что ты ещё и потустороннее к себе притягиваешь. Хотя, было бы лучше, если бы притягивал что-то хорошее, а не огромных медведей-шатунов и волкулаков. Так можно? Скажи, пожалуйста, что да. — Я притягиваю хорошее только когда сыт, доволен, в холодильнике шаурма, а ты встаёшь и делаешь то, что я говорю, — отвечает почти «да» Людвиг. — Если хочешь, то можем купить прялку и шерсть. — А без чертей? Германия в ответ улыбается. — Ясно, без чертей никак, — выдыхает Брагинский, цепляя пальцами крестик на груди. — С тобой я всё меньше и меньше становлюсь христианином. — Как будто ты им был, — довольно тянет Людвиг, сцепляя пальцы с чужими, зажав крестик в ладонях. Если бы Иван и был христианином, настоящим, истинным, то он бы никогда бы в жизни не посмотрел бы в сторону своего немца тем взглядом, которым он смотрит почти двадцать четыре часа в сутки — взглядом любви. Греховно, омерзительно, но плевать на это. Он любит, его любят. Бог его тоже наверняка любит, просто за то, что он такой, какой он есть и он не притворяется святым и хорошим. Кровь на руках остаётся кровью, даже если их окунуть в вино. Так смысл пачкать столь ценный продукт? — А мог бы быть. — Не-е-ет, — немец показывает язык, вставая и дёргая цепочку на себя с достаточной силой, чтобы это было ощутимо, но недостаточно, чтобы сама цепочка порвалась. — Вставай. Нам нужно до полудня быть. Приходится вставать. Вставать, завтракать, причёсываться, одеваться и идти в лес следом в след за сделавшим колею Людвигом, уверенно идущим куда-то. Настолько уверенно, что Брагинский краем мыслей чует какой-то подвох. Подвох оказывается тремя соснами на расстоянии нескольких метров, возле которых немец останавливается и стягивает с себя куртку, раскладывая её прямо на почти метровом слое снега. Россия повторяет его действия, недовольно ёжась от ползущего по голой коже ладоней холода, пытающегося залезть под свитер. — Не задавай вопросов, — просит Людвиг. — Это сюрприз. — А ныть можно? — Нельзя, — русский печально вздыхает, ожидая... чего-то, что ожидает его немец. Тот продолжает ходить по в кругу трёх сосен, а затем раздаётся треск, и Иван оборачивается, чтобы в ту же секунду заметить серьёзную нехватку снега. И других деревьев, которые точно окружали сосны до этого. — Наконец-то! — Ты только что... Сделал что? — Проверил свою теорию, — пожимает плечами Людвиг. — Надо будет по приходу домой не забыть записать, что в трёх соснах действительно можно потеряться. — Мы потерялись? — Нет. Мы перешли в другой мир. В отличие от тех, кто случайно сюда попал, я знаю, где выход. Там же, где и вход. Германия довольно улыбается, материализуя из воздуха яблоко. — Артур бы умер от зависти, увидев такое, — улыбается в ответ Иван, вставая с пустой, без единой травинки земли и отряхиваясь. — Теперь ты можешь сказать, в чём суть сюрприза? — Ты сам сказал, что тебе надоели различные черти, вот я и привёл тебя туда, где их нет. Вроде бы это... — он оглядывается, наблюдая блестящие облаками небеса. — Правь? — Правда? Правь? — звучит как смесь сарказма и удивления. Потому что как Брагинский точно помнил, Явь — мир живых, Навь — мир мёртвых и Правь — мир богов. И второй вещью, которую он точно помнил, что все эти фэнтезийные миры действительно были. Боги, может быть, были тоже. Этого он не знает. Людвиг знает наверняка. — Я могу быть не уверен, в этом я не разбираюсь, но по крайней мере здесь никого и никогда нет. И здесь можно из воздуха сотворить всё, что хочешь. Нужно только очень хорошо представить объект. Иван представляет кровать в их спальне. Мягкие простыни, тёплые подушки и одеяло, под которым можно спрятаться и поспать. Правь тут же исполняет его желание, чуть ли не сверху на него эту кровать кидая, отчего бедное дерево мебели в шоке хрустит ножками при столкновении с землёй. Людвиг ехидно хихикает, откусывая кусок сочно-красного плода. Иной мир тупит ощущение сладости, но послевкусие всё равно остаётся фантомным следом на языке. Приятно, даже несмотря на то, что этого яблока не существует. Он есть здесь, в Прави, но не в Яви. Они, пока что, тоже не в мире живых. — Ауч, — шипит Россия, потирая ушибленное от резкого уклонения плечо. Он уже слишком стар для такого. — Нужно было представить и место, куда ты хочешь кровать поставить, — слишком поздно добавляет немец, заставляя Ивана желать мстить. И "мстя" его действительно страшна — он попросту роняет Людвига на кровать, цепляя чужие запястья своей хваткой и пытаясь выражать злобу, а не другие достаточно сильные эмоции. — Серьёзно? — Да, серьёзно, — очень не серьёзно отвечает Брагинский. И будто по волшебству совсем рядом с ним материализуется тюбик смазки и привычный квадратик презерватива. Ехиднейшую улыбку русский не сдерживает, глядя на то, как с его немца спадает вся спесь и он отводит взгляд, совсем едва-едва краснея. — Серьёзно? — повторяет чужой вопрос Иван. — Я бы не решался заниматься сексом в мире богов. А то знаешь, превратят тебя во что-нибудь. — Почему меня? Нас. — Я жертва. — Провокатор, скорее уж. Людвиг отвечает ему мягким поцелуем в губы. Вот это уже точно не провокация. Провокации у него всегда логичны и имеют следующий им исход. И поцелуи в этом не участвуют, потому как любовь оказывается сильнее любой его ехидности. В постельном и почти культурном веселье их отвлекает почти тактичный кашель позади, заставляющих их отвернуться. — Я всё, конечно, понимаю, но можно было меня и не звать, — молодой блондин, сидящий верхом на огромном волке, добродушно улыбается, жуя колосок пшеницы. — Эм-м... — ничего не понимает, Иван, а затем до него доходит. До Людвига, кстати, доходит тоже, и он осторожно выпутывается из чужих рук, садясь на кровати. — Ярило. Германия фыркает и к нему послушно подходит носящийся под лапами волка заяц, прыгающий немцу прямо на колени и принимающий добрые и ласковые поглаживания. — Привет, — отвечает ему Людвиг, будто перед ним не славянский Бог, а старый знакомый. — Здравствуй, — здоровается Ярило. — И тебе тоже здравствуй, Иван. Брагинский только кивает. — Вам повезло, что пришёл я, а не отец. Тогда бы вам пришлось бы не сладко, — парень многозначительно склоняет голову к плечу. — Думаю, превратил бы вас в волков и отправил бы по свету за то, что распутствуете в мире божьем. Но, — он прижимает палец к губам, — я ему этого не скажу. Только вам бы желательно вернуться обратно, до того, как кто-нибудь ещё придёт и увидит вас. Кыш-кыш! — просит Бог. — Ладно, поигрались и хватит, — соглашается с предложением Брагинский, вставая с кровати и протягивая руку своему немцу. Тот принимает чужую ладонь, не отпуская зайца. — Meine Liebe, заяц. Людвиг смотрит на него самым настоящим детским «мой заяц». — Можете себе оставить, у меня их много, — щедрится Ярило, разворачивая волка лёгким пинком пяток по бокам. — Надеюсь, что больше не увидимся, — он смеётся и уезжает, растворяясь в воздухе. Россия и Германия коротко переглядываются, смотрят на серенького зайца, активно двигающего носиком, а затем направляются обратно к соснам. Едва они отходят от кровати с лежащим на ней яблоком, как и они растворяются в воздухе. будто их и не было, что не так уж и далеко от правды. Напрягать Богов как-то не хочется больше, ведь они не нечисть и не нежить, которые готовы спокойно терпеть посторонних. А доживать остаток бесконечной жизни в теле какого-нибудь волка им не хочется. Как они это Гилберту объяснят и какова вероятность, что после этого экс-Пруссия не приобретёт себе шикарную волчью шубу? Вот и у них мысли, что вероятность крайне мала. Три сосны быстро возвращают их в реальный мир, кидая сразу в налетевший за их часовое отсутствие сугроб. Людвиг недовольно шипит от ощущения забившегося под одежду снега, а Иван смеётся, кидая в чужую спину снежок, получая простым куском примерзшего снега в грудь. — В следующий раз, — ободряюще начинает немец, — отправимся в Навь. Нужно только высадить четыре осины. Смеяться Брагинский сразу же перестаёт, отчего Германия растягивает губы в довольной усмешке. — Можно не надо? — Надо, Ваня, надо. «Помогите» — думает русский, глядя на деревья. Он не хочет умирать от волчьей жизни. Как он помнит из сказок, Велес живёт в Нави, а значит они с ним точно столкнуться. Что ж, похоже у Гилберта в скором времени будет волчья шуба.