Гнить вдвоём.

Глебу страшно. Глебу не по себе от того, что он видит. Стрелки перевелись слишком неожиданно. Не должны были переводится вовсе. А мысли из-за меня кожу разрезают на кусочки сознание раскалывая. Последний рейс на ненавистный самолёт. На протяжении всего полёта сердце вылетает сильнее чем когда либо. Прямо таки пляшет в измотанном теле. Он успеет, Серафим больших глупостей не натворит. Главное чтобы на порог пустил только. А дома Глеб его не находит. Безответные сообщения уже не пропускает телеграм, так что остаётся просто сидеть у двери, молясь и Иисусу, и Аллаху. Время ожидания лишь больнее сдавливало виски, а руки дрожали настолько, что не могли зажечь сигарету. Казалось, Серафим даже не заметил его, пошатываясь подходя к двери. А Глеба будто из транса вывело — резко бросился к промокшей от снега куртке. Ухватился руками за шею-плечи-спину вдыхая жадно — словно воздух вернули только сейчас. А Серафим стоял, устойчиво даже, не шевелясь совершенно. Он как будто и не понял, что сейчас произошло. Вмазанный мозг с усилием обрабатывал резкую смену кадров. А когда сообразил, удивлённо вопросил: — ты? Что ты тут? — неважно, пошли внутрь пожалуйста, тебе прилечь надо. — он выхватил из чужих рук ключ, и не без усилий, попал в скважину. Квартира ослепляла своей поглощающей темнотой. Глеб успел сравнить её с тревогой, разрастающейся внутри него, пока пытался найти выключатель. Пока слушал тяжёлые шаги в сторону кухни он пытался сообразить, что делать дальше. А Серафим думать способность утратил вовсе. В два счета открыв новую бутылку виски, залил в себя слишком много: из-за медленной реакции остатки пролились на дорогую рубашку. Кое-как вытерев рукавом лицо, он громко выкрикнул: — пить! Налить будешь?! — язык заплетался дичайше. Слова кривые не лезли в слог. — не пью больше. — отрезал Глеб, вставая в дверном проёме. В голове крутился, гудел, жужжал рой ос. — а нахуя пришёл тогда?! — Серафим рывком смёл бутылку со стола и игнорируя разлетевшиеся осколки, направился к нему. — или ты трахаться хочешь? Фраза, грубая, неуместная выбила из себя окончательно. Последнее, что увидел Глеб — огромнейшый зрачок, лишивший глаз былой, ясной, голубизны. Последнее, потому что, когда Серафим грубо поднял его на руки, воспринимать реальность дальше, попросту не хватило сил. Он зажмурившись чувствовал, как его несут, наверняка в сторону спальни, не думая даже, откуда у Серафима силы на это. Что-то неосмыслимо неправильное заполонило уставшее сознание и давать какой-нибудь отпор сил не осталось. Он ведь такой же был. Также слепо, в угаре, искал губы чужие, искал тело, в которое можно вжаться, забывшись. Беспомощность обрушилась на него, сам он рухнул на твёрдую кровать. Он не Серафим, он не подберёт нужных слов, не даст в морду хорошенько. Он не сможет ничего изменить. Никак повлиять. Он даже сейчас перечить не может, отдавая контроль пьяным, гнилым, губам чужим. И Глеб, проклиная себя, сдаётся, забирая у него, поддев языком уздечку, ещё целую марку. Позволяет себе утонуть в этих чёрных-чёрных зрачках. Утонуть в темноте, напрасно пожертвовав собой.