Лебедь чёрная

Идёт Фёдор Басманов по коридорам дворцовым, стучит каблуками по полам каменным, и мнится ему: пялится на него всякий, кто на пути попадается. Всякий будто ведает, куда он идёт и зачем. А может, и ведают. Нешто во дворце что утаишь?.. А и пусть ведают. Подумав так, встряхивает Фёдор кудрями буйными, и звенят в его ушах от движения этого материны серьги серебряные, с каменьями алыми. Те самые, что… Мать свою Фёдор не помнит почти — померла та, когда он дитём ещё вовсе был. Ласковая была, это помнится; чаще, нежели отец, сына по кудрям да по щеке трепала. А однажды, когда отца дома не было, примерила на маленького Федю шутя свой кокошник, засмеялась да сказала: красивая бы из тебя, Феденька, девица вышла… Только ты батюшке не сказывай, что мы тут с тобой дурачились, ладно?.. На вот, пряник съешь… О примерке кокошника Фёдор и впрямь смолчал; боялся, что отец на мать осерчает, не на него. После ещё долго думал: жаль, не успел попросить у матери зеркало глянуться, нешто и впрямь бы красивая девица вышла?.. Оно не то чтобы что, но интересно ведь. Забылся почти случай с кокошником. Не стало матери. Отец учил Фёдора ездить верхом, владеть саблей да стрелять из лука — и хвалил за успехи. Чувствовалось: гордится. А много после, затосковав в очередной раз по матери, уже вытянувшийся в безбородого покамест юнца Фёдор достал её зеркало и шкатулку с драгоценностями, да приложил к ушам длинные тяжёлые серьги. Подумал, глядя на лицо белое, вороновыми кудрями оттенённое: и права ведь была матушка покойная, красивая бы… Бухнула нежданно дверь, и вошёл отец. Фёдор от неожиданности и от страха даже серьги выронил — хорошо, что не зеркало, — и рот, как дурак, раскрыл. Не знал, что и сказать, чем оправдаться. Не тоской же по матери?.. Коли по матери затосковал, так это в церковь надо, али на могилу, а серьги разве что невесте любимой в память о ней подарить… Но отец, вопреки опасению, разгневанным не выглядел. Постоял, посмотрел; подойдя ближе, не треснул по затылку, а только поднял серьги и словно бы взвесил на руке, разглядывая. Снова перевёл взор на побледневшего сына. — Да уж, — произнёс задумчиво и тяжело. — Растил Фёдора, а Федора выросла. Из озноба Фёдора в жар бросило — и к щекам горячая краска прилила. — Я же… примерил только, — сказал — и вовсе дураком себя почувствовал. — Я… потому что матушкины… — Я тоже мать потерял, — уже чуть резче ответил отец. — Но цацки её на себя не примерял. И перед зеркалом, как баба, не вертелся. Тут уж и у Фёдора испуг злостью сменился. Тоже, забывшись, голос повысил. — Намедни на охоте я тебе бабой не виделся! Отец усмехнулся. Вместо подзатыльника погладил по волосам. — Не виделся. Фёдор не знал, что ещё сказать. Отец вновь посмотрел на серьги, вновь на него. Странно посмотрел. Будто купец на товар — оценивая, годен ли. Бросил серьги на стол да, уже выходя, кинул сыну через плечо: — Ежели носить надумаешь, уши проколоть надобно. Фёдор ещё гуще покраснел. Нешто отец… не только не гневается, но и… дозволяет?.. Зеркало и шкатулку с украшениями он себе забрал. И о матери проще вспоминать, на них глядя… …и красивые они, чего уж. Уши и впрямь проколол — хоть отцу поначалу и не сказал. Серьги сперва только перед сном вдевал, в зеркало посмотреться, забавы ради покрасоваться. Да и то не каждый день. Позже купил у проезжего коробейника такие, что и мужчине носить вроде как не совсем грех. Простые золотые кольца, а не длинные филигранные подвески с каменьями… те, что больше всего нравились. Хотя чего уж там — золото со смоляными кудрями да белой кожей не хуже каменьев алых смотрелось. А ещё позже… Когда в первый раз отец Фёдору на государя всея Руси указал — издали покамест, — сердце у Фёдора зашлось, как доселе не заходилось. Не ведал, что за чувство это — жарко стало да сладко, и взор отводить не хотелось… Хорошо, государь тогда не ведал, что сын Алексея Басманова на него не отводя очей пялится. А впрочем, поди, и не привыкать государю было ко взорам-то восторженным? Поди, и не только бабы с восторгом да любовью таращились; поди, не всякий и вовремя смекал, что взор давно уж в землю опустить пора. Поди, и не оскорбление это государю — когда с восторгом-то. Позже представил Алексей сына царю уже лично. Иван Васильевич милостив был — усмехнулся, сказал почтительно стоящему на коленях Фёдору что-то ободряющее, а после взял за подбородок, заставил голову приподнять да по щеке ласково погладил… Фёдор тогда чуть и вовсе без памяти не грохнулся. Ходил уже допрежь с отцом в бой, казалось бы, и смерти не боялся, а тут… И не гневался ведь на него государь, так с чего бы?.. Хорошо, отец крепко за плечо держал. А то осрамился бы, пришлось бы водой отливать, как девку сомлевшую. После, уже во дворце служа, всё чаще ловил Фёдор на себе государев взгляд. Долгий, тяжёлый, пристальный — не гневается вроде, не подозревает ни в чём, а только в жар и в холод от взгляда того бросает… И в груди будто лебедь чёрный крыла развёртывает. Тесно ему, тесно, не помещается он в сердце у Фёдора Басманова, хочется ему крыльями сильными взмахнуть да ввысь воспарить… Почему лебедь чёрный, а не белый, — того Фёдор и вовсе не знал. Должно, потому что более редкий; вот и государь не так уж часто на нём взор задерживает. Почаще бы; хоть и боязно немного, а всё равно бы почаще. А после… Вот оно. Наступило. Нынче утром отец, будто начищенный грош сияя, сказал Фёдору, что вечером государь его в свои покои требует. Спросил с опаской Фёдор, уж не провинился ли чем, а отец на это велел в баню сходить, кудри как следует расчесать да серьги материны, длинные, надеть… добавил ещё: хорошо, что бороду бреешь, и напоминать не надобно… Что ж. Не так юн Фёдор, как впервые когда царя увидел. Хоть и не намного старше, а всё же. Смекнул, что к чему. Сам — не пришлось отцу растолковывать. Подогнулись от опаски ноги, но взмахнули в сердце чёрные лебединые крылья, не дали упасть. Поглядите, все на меня поглядите, меня, меня, а не кого другого царь нынче к себе требует!.. Увидел, разглядел в толпе, взоры мои ответные заприметил, лицо моё ему глянулось… Хоть и вслед теперь плевать мне все будете, мне-то с того что? Машут у меня в сердце лебединые крылья, тесно мне и жарко, и воспарить хочется… Фёдор, уже не таясь, прихорашивался перед зеркалом — взбивал кудри, слушал, как звенят в ушах тяжёлые серьги, — когда, как и в тот раз, вошёл отец. Подошёл, постоял сзади. Положил тяжёлую руку на плечо. — Хорош, — голос тоже был тяжёлый, и снова задумчивый, и непонятно, рад или опечален. — Хороша Федора вышла. Дёрнулся Фёдор, к отцу обернулся. Серьги в ушах взметнулись, зазвенели. — Батюшка… Что сказать хотел? Вновь напомнить, что в бою да на охоте вовсе он не Федора? Что… …Что сам же, окаянный, велел серьги надеть!.. Так чего теперь обзывается?.. Но отец усмехнулся в бороду — и прошёл фёдоров порыв. — Встань. Поближе на тебя посмотрю. Встал. Отец оправил кушак, ворот кафтана — лучшего, праздничного. — Губы покусай, чтоб пухлее да краснее были. Девки так делают, знаешь?.. Думал, по щекам придётся побить, да они у тебя и так как маков цвет. — Щёки девки свёклой мажут, — пробормотал заалевший гуще Фёдор и послушно вонзил острые крепкие зубы в собственные уста. Раз, другой, третий, до жжения и вишнёвой красноты накусывая. — Свёклой будешь мазаться, ежели в шутах служить доведётся, — резче стал голос отца. — Про свёклу тебе откуда известно? Сам мазался уже? У девок премудрости выпытывал? — Нет, зачем? — искренне распахнул глаза Фёдор. — Что я, девок не знаю? А я и без свёклы… — смутился, замолчал. — Верно. Ты и без свёклы любой девки краше. «Потому меня и царь к себе зовёт». Снова забились в груди лебединые крылья, снова подкосились колени. Воинов храбрых да умелых много, девок красивых не меньше, а я такой один! Чтоб всё в одном, чтоб во всём хорош! — Может, сарафан девичий одеть было надобно? — не подумав, выпалил. — К серьгам? Ну… чтобы… Чтобы уж точно глянуться. — У тебя что, и сарафан в сундуке завалялся, срамник? — снова гнев в голосе отцовском послышался. — Нет у меня никакого сарафана, — буркнул Фёдор сердито. — А сундук хоть обыщи. Я только сейчас подумал… — Меньше думай. А то в думах твоих один срам. То сарафан, то свёкла. А губы сам велел искусать, снова чуть не крикнул Фёдор. Сам же, сам велел… и губы, и серьги, и в баню сходить… так чего ж мне теперь за срам пеняешь, не только ради себя ведь иду, не только по воле царёвой, тебе, тебе тоже, батюшка, срам мой надобен… Верно, отец о том же подумал. Прошёлся резко по комнате взад-вперёд, встал снова лицом к лицу. Взял опять за плечо — да так, что кости хрустнули. Крепкая у него ещё хватка, у отца. Многих обставит. — Фёдор, — дохнул жарко, в лицо. — Фёдор, слышь… ежели хочешь — я думаю, успеешь ещё… Снимай серьги свои проклятые, с собой возьмёшь, может, выручишь за них что… И ещё денег дам, сколько есть, и лошадь хорошую, и скачи во весь опор да без оглядки… — Что?! — забывшись, закричал Фёдор в голос. — Бежать?! От царя бежать, от приказа царёва?! — Бежать, — выдохнул отец, ещё ближе лицо придвинув. — Подвёл я тебя под срам, а теперь казнюсь… давай, собирайся, успеешь ещё… — Батюшка, — чуть слышно голос прозвучал. — Ежели я сбегу… тебе ведь за измену мою отвечать придётся… — Может, и не придётся. Ты не думай об этом, слышишь? Я скажу: струсил сын, сбежал, меня, отца родного, обокрал, осрамил, отрекаюсь от него. Отрекусь — авось и гнев царский от себя отведу. А ты лошадь бери, ты всадник хороший, поскачешь быстро… — Батюшка, — снова тихо позвал Фёдор. — Плечо отпусти, синяки останутся. Государь увидит — как бы не прогневался. Подумает ещё, что я с кем… до него. Вот и всё. Сказал что мог. Позванивают в ушах серьги, дышит тяжко отец. — А был? — резко спросил Алексей. — Был… с кем? — Сегодня?.. — ошалело переспросил Фёдор, и отец сердито головой дёрнул. — Да совсем, что ли, дурак!.. Сегодня ты и не успел бы вовсе. Прежде был с кем, спрашиваю? — С девками, — Фёдор пожал отходящим от отцовской хватки плечом; снова зазвенели в ушах серьги. — Да ты сам знаешь. Девкам его серьги — те, простые, что прежде носил — тоже нравились. Смеялись, шутили. Говорили: ты в них, Фёдор Лексеич, на посла али купца какого заморского похож! А то и вовсе на разбойника, но красивого — такого, что и увезти себя дашься… А ты бы увёз?.. Фёдор отшучивался. Всерьёз ни одна девка его сердца не тронула. Всерьёз… на одного только человека он всерьёз засматривался. И права не имел — а засматривался; а нынче, выходит, и право заимеет?.. — Девки что, — вздохнул тяжело Алексей, снова сердито мотнул головой. — Не про девок я! Да и сколько у тебя их было, тех девок, другой бы в твои годы да с твоим лицом всех перетягал али влюбился бы уже… Да знаю я, молчи. Допрежь тебя понял. Ты лучше сказывай: с парнями был? Да прямо сказывай, когда отец спрашивает, а не юли да дурнем не прикидывайся! — Был, — ответил Фёдор тихо, отцу в глаза глядя. — Но… ну… не так был. Парней у него допрежь ненамного больше было, чем девок, — хотя и впрямь с ними слаще оказалось. Но и правда ведь не было почти ничего — так, тискались да лизались по-срамному, друг дружке в кулак изливались… а один, помнится, встал на колени да такую ласку сладкую и бесстыдную оказал, что у Фёдора голова кругом пошла… Но то всё прежде было. Ещё до службы во дворце царском. Отец-то не ведал — а оно было. Здесь Фёдор тоже часто взгляды на себе ловил — но как-то с опаской на него, что ли, смотрели. Не решались перехватить в тёмном углу да предложить чего. Должно быть, тоже царский взгляд заприметили — жгучий, тяжёлый, раз за разом на Фёдоре Басманове останавливающийся… Боялись. Он думал ещё — нешто святые здесь все, ведь нет же, — а выходит, боялись позариться на то, что заведомо царёво уже. — Не так, — вздохнул отец, и Фёдору показалось — сейчас за голову схватится да в волосы свои вцепится. — Что к чему, знаешь хоть? Господи, о чём приходится с сыном родным речи вести… думал, только саблю держать учить буду… — Знаю… наверно. Должно… — набрал Фёдор в себя воздуху да выпалил вовсе не то, что собирался, но зато честно, — должно, будто на кол сажают. Боязно было, чего уж там. Царь-то не в кулак излиться захочет, это ясно. Значит… значит, и правда будет… будто на кол. А ему ведь и впрямь впервой, не ведает, что да как… — Ох, горе моё… — начал отец, и тут уже Фёдор его за плечо схватил. — Батюшка… ты думаешь, я не стерплю, али как? Думаешь, государя прогневаю да тебя под гнев его подведу? Я стерплю, я… — Возненавидишь ты меня, Федька, — тяжело промолвил отец. — Как есть возненавидишь. Поди, кончится тем, что своею рукою прирежешь. — Батюшка, да что ж ты такое… — И матушка твоя, покойница, уж на что тиха была, а нынче меня прокляла бы. Миловал Господь, не дожила она до срама лютого… Сына единственного в серьги обрядил да царю на ложе отдаю! Сам же отдал — и сам же отговорить не могу, бесстыдника, небось о том только и мечтал… — Мечтал, — тихо признался Фёдор. — Знаю я. Влюбился ты в государя нашего Ивана Васильевича, аки девка на выданье, и сейчас как девка на пиру свадебном сияешь, и тоже половина девок не знает, что их ночью ждёт, а мамки сами рассказать толком не могут… Ну, добро. Коли уж так, обоим нам назад дороги нет. Может, — усмехнулся совсем горько, — коли и впрямь царю глянешься, то и отца твоего царская милость не минует. — Что мне делать-то? — совсем робея, спросил Фёдор, смутно только подумав о том, что всё же добивается, добивается отец через него царских милостей. — Как себя в покоях государевых вести? — Не знаю я… Собой будь. Глянешь на него очами своими синими, авось дальше само всё сладится. Хотел Алексей обнять сына, прижав к себе за затылок, но вспомнил, что у того кудри как никогда прежде уложены, и, чтобы не растрепать, обнял только за плечи. — Ладно уж… Авось простит Господь и мне, и тебе. «И царю?» — хотел спросить Фёдор, но не посмел. Желая отца успокоить, сказал вместо этого: — А покойница матушка сама на меня свой кокошник примеряла. — Тьфу! — Алексей снова резко отстранился. — Что же выходит, вся семья у нас будто из Содома какого?! Что ж ты прежде не сказывал?! — А что сказывать? Один раз всего то было. Давно уже. Подурачилась матушка да велела тебе не сказывать, чтоб не осерчал. — Заупокойную лишнюю надобно за грешницу заказать, — пробормотал отец и, снова вздохнув, двинулся к дверям. — Ладно. Хорош ты, доволен я. Скоро уж и идти тебе, не запаздывай. Ушёл. Не запаздывай, говорит. А как тут запоздаешь, когда крылья чёрные, лебединые, будто вперёд ног несут? Страшно и ноги подкашиваются — но идёт по коридорам, не дрожа, и серьги в ушах звенят… смотрите, смотрите, все смотрите, кому охота, хоть все зенки свои бесстыжие да завидущие на мой срам да мою красу проглядите… Мелькнуло отчего-то: должно быть, так же и на казнь бы пошёл. Шагом танцующим, руки палачей отстранив да голову гордо вскинув, были бы серьги, так и серёг бы не снял… и ноги бы подкашивались от страха, но всё равно — давайте, смотрите кто хочет, и на красу мою, и на тело белое, с которого уж последнюю одёжу сорвали, и на кровь алую, горячую… С чего это вдруг о казни подумалось?.. Подумалось — и забылось. Радость страх затмевает, и серьги в ушах звенят, и всё ближе покои царские. Туманится сладко в голове, но не как во хмелю туманится, а ясность при этом необычайная… и то в жар, то в озноб бросает… Вот и открылись последние двери. И затворились за спиной. Нет тебе ходу назад, Фёдор Басманов. А и никогда не было. Должно, будто на кол сажают… Не думать покамест. Вон и отец сказал: меньше думай. А то и вовсе ноги подломятся. — Государь… Склонил почтительно голову, зазвенели серьги. Царь у стола сидит, книгу какую-то при свече листает… издали видать — картинка в книге той красками яркими да золотом сусальным нарисована, интересно бы глянуть, что за картинка… Лезет же в голову. Будто на кол сажают… Согнулся в поклоне поспешно, рукою да кудрями пола коснулся. Головы ещё не смеет поднять, но и не глядя чувствуется: взором царским будто пламенем жарким ожгло. — Ближе подойди, Федюша, — ласково голос царя звучит, а у Фёдора всё равно сердце из груди выпрыгнуть готово. — Чего в дверях мнёшься, будто виновен в чём али не люб я тебе? Иди сюда, иди. Не пёс же я какой, не кусаюсь. Подошёл, всё ещё глаз не подымая. Подол одежды царской совсем близко видать — парча тяжёлая, золотом да каменьями шитая. Носок сапога сафьянового из-под подола кажется. Хотел на колени бухнуться — да вспомнил, для чего призван, и медленно опустился, красиво. Будто зверь дикий, лесной, неприрученный. Поднялся Иван Васильевич из-за стола. Мелькнула унизанная перстнями многоцветными рука, задела кончиками пальцев щёку — и Фёдор, поспешно поймав её двумя своими, прижал к горящим от собственных укусов губам. Раз, другой, третий поцеловал, щекой о сухую тёплую кожу потёрся. Сильные пальцы у царя, и мозоли от оружия на ладони чувствуются… — Ну полно, Федюша, полно. Ласкучий ты, будто кот… Вспомнил Фёдор слова отцовы — и, всё так же на коленях стоя, поднял на государя глаза. Взглянул ему в лицо — прямо, смело. Не знает, что делать далее, но отец сказал: глянешь своими очами синими, авось само всё сладится…