Лебедь чёрная

Поднял царь глаза от книги и на Басманова посмотрел. Красив опричник юный, кудри чёрные по плечам вьются. Будто пантера из земель далёких, южных, опускается он у ног государя. — Ласковый ты, Федя, — молвит Иоанн. — И взгляд у тебя хороший, смелый. Смотрит царь в глаза Фёдора и небо видит. Глубокое, синее. Век бы любовался, да огонь в сердце не даёт. Гладит он Басманова по волосам. — Знаешь, Федюш, для чего я тебя позвал? — подымает Иоанн опричника с пола, приближает лицо его к себе, взяв ладонью за подбородок. — Люблю я тебя, Федя. Только вот не знаю, взаимно ли сие. Принуждать я тебя не намерен, но коли люб я тебе, оставайся. Только помни, что коли останешься, во грехе пребывать будешь и душу свою от греха того не спасёшь. Видит Иоанн, как вспыхивают глаза Басманова огнём томным. Запылали и щёки Фёдора от слов царских — будто маки алые на снегу белом расцвели. Говорит Иоанн, что любит, говорит, что неволить не хочет… Значит, не просто попользовать собирался, будто девку срамную? Или с каждым — и каждой — он такие речи ведёт, кого в покои свои призывает? Но не может Фёдор не верить царю, глядя в очи его. И — верит, и вновь окатывает его с головы до пят сперва холодом студёным, а затем пламенем жарким. А даже если бы и лгал ему Иоанн о чувствах своих… Над своими чувствами я всё едино не властен, царь-батюшка. Не из страха пришёл, не только по велению отцову. А уж коли пришёл, так не уйду — даже если вышвырнешь ты меня после всего с позором из опочивальни своей и всякий начнёт пальцем показывать. А и в случае чего любой позор можно в битве собственною кровью смыть… — Клятву я тебе давал, государь, в опричнину вступая, — молвит Фёдор вслух, и звонок его голос, и не дрожит, вопреки опасению собственному. — Душою и телом клялся служить. Весь я твой, любой грех ради тебя приму, душу свою, коли придётся, на погубление отдам… — сглатывает Басманов, и облизывает невольно губы, и темнеет от движения этого взор иоаннов, — а и люб ты мне, царь-батюшка, истомился я весь, на тебя украдкой взоры бросая… кабы не призвал ты меня ныне, не сказал того, что говоришь, так и терпел бы я любовь да похоть свою, Господа бы молил огонь в сердце да в теле моём погасить… Умолк на мгновение — не слишком ли много сказал, не прогневал ли государя?.. Нет — смотрит Иоанн ласково, даёт до конца договорить. А коли так… Про себя подумал: не стерпел бы я похоти всё едино, рано или поздно предался бы греху с тем, кто позвал бы, на большее бы отважился, нежели то, на что прежде с мужчинами отваживался. Но — ловили и прочие взор твой на мне, царь-батюшка, оттого и разумели, что не им о теле моём белом мечтать… — Твой я, царю, — хрипота появляется в голосе, и колени снова начинают подкашиваться, и сладко, и боязно, и жаждешь того, чего сам же страшишься… — Всего бери, что хочешь со мною делай. А коли грех это… Решился. Шагнул ближе, почти вплотную, взял руку царя, себе на грудь положил, поверх кафтана. Знать бы, что ещё сделать, да отродясь никого обольщать не доводилось, а уж чтоб самого государя… — Так возложи его на меня, — промолвил твёрдо, в глаза Иоанну глядя. — На двоих его разделим, стало быть, на тебе его меньше будет… Скользнула рука царя к щеке Басманова, привлёк Иоанн его к себе. — Что ж, — ответил. — Коли греха не боишься, так быть по сему. И коли любишь, значит, вместе мы с тобой этот грех разделим. Касается Иоанн губ опричника, целует жадно. Чувствует, как ластится к нему Басманов. Заплетаются пальцы в кудрях чёрных, как ночь, сверкают серьги в ушах. Увлекает царь Федора к кровати, раздевает попутно. Бела кожа опричника, будто у девы юной. Давно не любил так никого Иоанн, давно никем так не любовался. Будто зверь дикий рядом с ним, или птица прекрасная. Целует он шею длинную, лебединую, по спине руками скользит. Дрожит свеча на столе перед книгой открытой, пляшут на стенах тени. Чувствует Фёдор под спиною нагой шелковистый ворс мехов драгоценных на постели царской. Чувствует руки Иоанна — горячие, сильные, мозолей от оружия не позабывшие. Чувствует поцелуи властные — на губах, щеках, веках, плечах да шее… борода жёсткая, колется — прежде только с такими же, как сам в ту пору, юнцами безусыми целоваться доводилось, не знал, что куда приятнее, когда колется… Тени причудливые на потолке сплетаются. Скользит по ним взором Басманов, когда голову запрокидывает, царским поцелуям шею подставляя. Помстилось на миг: тени ему карою за грех содомский грозят… А и пусть. Сам сказал: возложи на меня этот грех, царь-батюшка. И ответ получил: на двоих разделим. И хоть бы и в пламя адское вдвоём упасть, а ежели вдвоём, так и нестрашно… Крепче прижимается царь губами к тонкой коже на шее, кусает, будто зверь, вспыхивает место поцелуя огнём. Не выдерживает Фёдор, срывается с уст его первый стон, тут же сам губу закусывает — не утратил покамест стыд, чтобы в голос застонать, да скоро, кажется, и утратит… Лежит, распластанный, нагой, доверившийся, руки раскинув, словно крылья лебединые. Поворачивает голову, подставляясь, тянется навстречу поцелуям, пытается отвечать. Серебристым колокольчиком, будто на санях свадебных, звенят в ушах серьги материнские, крест серебряный, на шнурке шёлковом, на груди поблёскивает — всей и одёжи, что осталось… Распалено тело под ласками. Забылись даже почти мысли о том, как всё будет. Что будет — будто на кол. Решается: запускает пальцы в волосы иоанновы, такие же, как борода, жёсткие. Поговаривают, до смерти царицы Анастасии гуще были, и седины в них не было… а Фёдор и не помнит уж — когда впервые увидел, восхищался-любовался, и не заметил вовсе, есть ли та седина, даже не может сказать, сильно ли государя смерть жены возлюбленной состарила… Её не заменю, а и мне ты сказал, царь-батюшка, что любишь… и жалеешь, и уйти позволял, и не набросился с порога… И — заимел я всё же право, заимел. Право волос твоих касаться, на поцелуи отвечать… не только издали взоры, не по чину дерзкие, бросать… Новая мысль мелькает: и не совсем невинен вроде, а всё ещё не знает, что самому делать, как ласкать в ответ. Благо, государь с ним как наставник мудрый обходится, можно лишь уста под поцелуями жаркими размыкать да по голове гладить. Стой… в одежде до сих пор царь… раздеться помочь надобно… так?.. Путаются пальцы Фёдора дрожащие в тяжёлых одеяниях, от шитья золотого негнущихся. Ох и худой бы из меня спальник вышел, царь-батюшка… Кажется, осмелился — вслух сказал. Коротко рассмеялся Иоанн, приподнялся, помог себя разоблачить. Снова навалился — горячим тяжёлым телом, крепким да жилистым. От ощущения обоюдной наготы, не выдержав, простонал Фёдор вновь. И хмельного сегодня не пил, а голова сладко кружится… и всё тело в огне страсти горит… — Сладко мне, царю… — выдохнул, синие глаза распахнув. Гладит Иоанн кожу белую, любуется, как волосы Фёдора по постели разметались. Будто перья вороновы. — Хорошо, что сладко, Федя, — отвечает, смотрит ласково. — Ещё слаще будет. Вспоминает царь, что отрок перед ним, в ласках несведущий почти. От того ещё приятней Иоанну становится, что весь Басманов сейчас в его власти. Сажает он Фёдора рядом с собой на постель, проводит ладонями по груди и вниз по животу, гладит бёдра. Давно не был он ни с кем так близок. Анастасию только любил, да погубили её, не воротишь. Берёт царь со столика прикроватного флакон с маслом душистым. Наполняет комнату запах травяной, будто летом наполненный и мёдом. Опускает туда пальцы Иоанн и гладит ими Фёдора по спине, затем чуть проникает в него, дразня и гладя. Целует шею и плечи. Вздрагивает Басманов от прикосновения к месту срамному, от того, как потирают жёсткие пальцы царёвы, от масла скользкие, нетронутый вход. Вот оно, стало быть… ещё не совсем, но… И впрямь девицею в ночь брачную себе кажется. И хоть и жалел, что больше не узнал о грехе содомском доныне — может, не так бы боялся, — но, чуется, люба неопытность его государю, рад, что сберёг себя Фёдор для него… стало быть, к лучшему всё… Проталкиваются пальцы чуть глубже, заставляют губу прикусить, вскрик сдерживая. Боязно, всё равно боязно, — но ласков Иоанн, зацеловывает всего, покалывая бородой… и пальцы хоть и растягивают, но и ласкают, и гладят… Откидывается Фёдор на локти — сам не зная, насколько прекрасен в невинности своей развратной, ноги раздвинувший, дышащий прерывисто да жарко, серьгами материнскими звенящий. Снова прикусывает губу, от поцелуев уже припухшую, и — сам подаётся чреслами на пальцы царские. Не для того, чтобы угодить. Потому что хочется. Боязно, но хочется — большего… Чувствует Иоанн, что отдаётся ему Фёдор постепенно. Гладит его по животу, проникает пальцами глубже, растягивает. Сверкают блики от лампад на камнях алых. Любуется царь лебедем чёрным, на его кровати распластавшимся. Выгнулась шея, волосы по плечу царскому разметались. Сцеловывает Иоанн с губ Фёдора стоны сладкие, проводит пальцами по его уду, сжимает в руке. Звенит серебро, вторя прерывистому дыханию. Разворачивает царь Басманова спиною к себе, гладит вдоль хребта — и мягко, постепенно входит в него, давая привыкнуть к новым ощущениям. «Должно, будто на кол сажают»… Вновь всплывает в голове у Фёдора та же мысль, когда заставляет его царь перевернуться на живот и приподнять бёдра. Огнём страсти пылает всё внутри, соития жаждет, и срамное место вроде как всё ещё после пальцев государевых раскрыто, — но и страшно же… Господи, всё равно страшно… Нет. Пусть убоюсь, но — не выкажу страха, не отдёрнусь… отцу обещал, царю сам себя предложил… и… и… …и — всё равно желает Фёдор Басманов того, что случиться должно. Сам желает, всей душою, всем телом. Даже если… …даже если — правда будто на кол… Прижимается к нему царь сзади, наваливается, собой изнутри заполняет. Больно и сладко, и кажется, ещё чуток — и впрямь порвёшься… но и пусть, и… Но — тесно внутри на грани терпимого, и жарко дышит Иоанн в плечо, и по бедру гладит, и шепчет, кажется, что-то ласковое — слов не разобрать. А всё же нет адской боли, коей Фёдор боялся, и терпеть можно, и сладко же, всё едино сладко… Коротко стонет Басманов. Двигает чуть бёдрами невольно, и сжимается царская рука на его плече крепче — не иначе, синяк будет, а пусть… …И — сам подаётся Фёдор назад. Зажмурившись от боли и наслаждения — сам на уд царский глубже насаживается. Начинает двигаться Иоанн — медленно сперва, давая Фёдору привыкнуть к ощущениям новым. Шепчет на ухо слова ласковые. Раньше Анастасии шептал, да не помнит он сейчас царицу свою, далеко осталась в памяти. Выгибается Фёдор, словно тень крылатая, любуется им Иоанн, будто птицей Сирином. Стоны его что песни райские льются. Ускоряет царь темп, по бёдрам Басманова гладит, стонет уже и сам. Вплетает пальцы в кудри чёрные, тянет назад. Звенят серьги серебряные, вспыхивают в них камни алые огнем таинственным, от лампады отражённым. Стонет Фёдор уже в голос, не таясь, не стыдясь ни себя, ни государя, ни спальников да сторожей, что за дверью могут подслушать. А хоть услышат, хоть и нет, всё едино наутро все обо всём знать будут… А и пусть. Раскрывается тело, будто цветок диковинный, глубже царя впускает. Раскрывается и душа вместе с ним, жаром любовным полнится, от счастия звенит… будто не блуд содомский в опочивальне царской таится, а таинство святое свершается… Не укоряет себя Фёдор за мысли греховные. Думает только снова: и впрямь будто брачная ночь. Будто повенчаны, благословлены, будто не в ад им теперь за грех общий вдвоём падать, а в кущи райские рука об руку вознестись, где птицы диковинные голосами сладостными поют, ангелам вторят. А может, и не в ад ещё. Нешто может в ад попасть царь Руси Святой, государь великий, помазанник Божий? Содомский грех — да что содомский грех. Многие им грешат, многие попы и глаза на него закрывают. Иные приговаривают ещё: греховен блуд, да всё ж не настолько, как грабёж воровской али кровопролитие безвинное. А уж в грабежах-то воровских Фёдор Басманов точно неповинен, чай опричник царский да воеводский сын, а не тать с большой дороги. И безвинную кровь ни он бы никогда не пролил, ни царь Иван Васильевич. Мудр и справедлив государь, справедливы и все казни его. А опричники, слуги царские, псы верные, казни те по воле его свершают — и Фёдор Алексеев сын Басманов среди них. И его — единственного — царь среди всех выделил. Не только службу верную оценил. К себе призвал, о любви молвил… Стонет Фёдор, на постели царской, на мехах драгоценных распластанный. Стонет от жара да сладости, что по телу всему разливаются, от боли в теле непривыкшем, царским удом раскрываемом, — да боль та уж вовсе почти незаметна. Стонет, щекой о подушку пуховую трётся, потереться бы и пахом о мех шелковистый — да несподручно, бёдра ведь приподнял, чтоб подставиться да самому насаживаться сильнее. Бери меня всего, царь-батюшка, и боль мне не страшна, и хоть бы даже и кровью истечь, всё равно как и впрямь на колу, да и не истеку ведь, пожалуй, не слыхал я, чтоб от блуда помирали, ежели, конечно, не всемером насильничают, то уж бывает, слыхивал… Хочется Фёдору рукою себя коснуться, да не решается. Сминают только пальцы его длинные, белые одеяло меховое, вздрагивает спина от толчков царских, чёрными змеями кудри скользят по плечам. И сладостно ему, будто в кущах райских, да только не как в раю тени от свечей по стенам и потолку пляшут… Скользит рука царская вниз, гладит уд Фёдора, ласкает. Чувствует Иоанн, что хорошо с ним опричнику его, будто в ночь брачную невесте. Уходят сожаления из души государевой, что склонил слугу своего к блуду содомскому. Коль ответил ему Фёдор взаимностью, значит, быть им отныне вместе. Одну лишь Анастасию любил столь сильно Иоанн. Да далеко она теперь, не вернёшь. И хоть греховна любовь его новая, да куда от неё денешься, а отмолить грех этот и потом можно. А пока любиться, любить нужно. Понял он это, когда Анастасию потерял. Многое хотел ей сказать при жизни, да жизнь её слишком рано оборвалась. Крепче обнимает царь Фёдора, на мехах богатых птицей причудливой распластанного. Вздрагивает Басманов, когда касается жёсткая рука иоаннова уда его, от возбуждения ноющего. Прежде сам только касался, себя втайне ублажая, — да ещё те несколько юнцов, с которыми допрежь опричнины тискался, допрежь огненного взора царского, заклеймившего, всех прочих отвадившего… Ласкают сильные пальцы, сжимает второю рукою Иоанн плечо юноши, вонзается царский уд глубоко в самую сокровенную плоть, за наслаждением сладостным боль уже вовсе почти не ощущается. А напряжение в паху всё сильнее, почти вовсе уже нестерпимое… — Государь… Иване… — зажмурился Фёдор, поняв, что по имени лишь одному царя осмелился назвать, да позабыл об этом тут же, вновь застонал, лицом да пальцами длинными в мех зарылся. — Я же… я же постель твою сейчас замараю… опоганю… не сдержусь… А царь засмеялся только близ уха, бородою покалывая. — Ничего, Федюша, ничего… не сдерживайся, лебёдушка моя чёрная… И — простонал Басманов особенно громко, прокатился огонь по телу, семя в руку царскую пролилось. Упал ничком, мало не сомлев, себя не помня, чувствуя только, как толчки Иоанна в сжавшемся теле болезненнее стали. Ничего… стерплю… Чувствует Иоанн, как дрожит Федор под ним, выгибаясь. Сам ускоряется, не в силах сдержаться. Выплёскивается в опричника, обнимая того крепко. — Хорошо с тобою, Федорушка, — шепчет в волосы чёрные, по подушке разметавшиеся. Горят лампады под образами огнём золотым, отражаются в глазах опричника пламенем греховным. И чувствует себя Иоанн спокойно, как давно не чувствовал. Ушли далеко метания и заботы, как прежде с Анастасией уходили. — Любо с тобой, Федюш, одно ложе делить, — говорит, по щеке Фёдора гладя. — И с тобой, царю мой… Выдыхает Фёдор слова эти, вздрагивают его ресницы, раскраснелись щёки, искусаны в исступлении любовном губы. Свершилось всё, и не страшно вовсе, соромно только немного, а больше всё же сладко. Разливается нега по телу, уснуть бы сейчас — на мехах шелковистых, мягчайших… На мехах ложа царского, кои семенем своим замарал… Вздрагивает Басманов от мысли постыдной, скашивает взор на белёсую лужицу — да смеётся царь, сдёргивает одним движением руки верхнее одеяло, отбрасывает далеко в сторону. Много одеял меховых на царском ложе, на мягкой перине. — Велишь идти, государь?.. Не хочется уходить, ой как не хочется!.. В коридоры холодные, под взгляды стражников — да буде кто ещё попадётся… Но — ведь уходить же надо, так?.. — Что ж ты, Федюша, от меня сразу и бежать удумал? — усмехается Иоанн в бороду, смотрит ласково. — Не велю, — кладёт он горячую сухую ладонь Басманову на бедро, и замирает Фёдор, уже готовый перед тем спустить безо всякой охоты ноги на пол. — Не отпускаю. Снимает царь перстень золотой с камнем смарагдовым со своей руки, Фёдору на палец насаживает. — Носи. Дарю. — Благодарствую, царь-батюшка… Склоняется Фёдор руку государю поцеловать, да не успевает — обхватывает Иоанн его лицо ладонями, целует крепко в уста. Будто печатью запечатывает. — Ложись давай под одеяло, пока постель не простыла. Да ко мне поближе, согреешь нынче ночью меня, грешного… Встаёт вместо этого Фёдор с кровати, и тут же хмурится Иоанн. — Своеволишься?.. — Серьги хотел снять, царь-батюшка, — моргает Басманов, облизывает зацелованные губы. — Да подарок твой… коли не гонишь меня, пса своего, да коли дозволишь, так поутру надену, неудобно в драгоценностях-то спать… И вновь царь улыбнулся. — Снимай. Да иди сюда скорее. Положил Фёдор на стол перстень, вынул осторожно из ушей серьги. Обернулся — смотрит на него Иоанн, тёмен его взор, задумчив. — Государь?.. — Настасья моя так-то, бывала, перед сном серьги из ушей вынимала… Ложись, Федюша, ложись. Послушно скользит Фёдор движением гибким под тёплое одеяло, притягивает его царь к себе, обвивает одной рукой, прижимает спиною к груди. — Спи… Думал Басманов, что вовсе не уснёт в постели царской. Как тут уснуть? Ошибался. Уснул, едва голова подушки коснулась да веки смежил. Так в объятиях иоанновых и уснул.