Часть 1
7 января 2022 г., 00:10
Любовь — это бесценный дар. Это единственная вещь, которую мы можем подарить и все же она у тебя остаётся. Лев Николаевич Толстой
— Лог, — маленький мальчик с удивлением в ярких золотых глазах посмотрел на свою старшую копию, старательно пытавшуюся зажечь сигарету. — А дашь мне попробовать? — Мицуки! — Лог выдохнул, оборачиваясь. Сигарета дрогнула в его бледных пальцах. — Ты всегда появляешься так неожиданно. — А ты разве не чувствуешь меня? — Полюбопытствовал ребёнок. Он подошёл ближе и сел на крышу, поднимая глаза на стоящего брата. — Папа все чувствует. Он всегда знает, когда я подхожу. В этом ему помогают змеи, да? — Я тоже тебя чувствую, просто отвлёкся на свои мысли. — Выдохнул нескладный подросток со шрамом на щеке, отворачиваясь от Мицуки и смотря куда-то вдаль. — Да, змеи. — С этими словами Лог погладил змею, выглянувшую с рукава, и довольно улыбнулся. — Я люблю наших змеек, — заявил мальчик, гладя появившихся вокруг себя белых змей. — Они понимают меня. — Это для нас естественно. — Брат улыбнулся и сжал зажигалку с выгравированной змеёй сильнее в руке. — Змеи — наша часть, а мы — их. — Почему? — Наши предки были змеелюдьми с пещеры Рьючидо. — Он покачал головой, делая очередную затяжку. — Не спрашивай меня подробности. Я не знаю. Мицуки удивленно посмотрел на Лога, но ничего не сказал в ответ, пытаясь понять, что же такое вдали увидел Лог. — Лог. — Мицуки потупил взгляд. — Ты ответишь на мой вопрос? Нечто взволнованное в голосе брата заставило Лога обернуться. По-настоящему волновался Мицуки очень редко. Сейчас в воздухе чувствовалась установившаяся неуверенность ребёнка, которую ни Орочимару, ни Лог не одобряли. — Конечно. — Вздернулись уголки бледных губ старшего. — Ты можешь спрашивать все, что угодно. Кажется, Мицуки выдохнул спокойнее. Между тем его взгляд стал задумчивее, чем раньше. — Что такое любовь? Лог вздрогнул всем телом, прекращая курить. — Я... Не знаю точного определения, Мицуки. — Он обернулся, и сидящий ребёнок с удивлением заметил замешательство на лице брата. — Любовь бывает разной. Но она есть. Люди любят друг друга. Именно за эту любовь им можно простить многие поступки. — А ты любишь, Лог? — Я думаю, что да. — Лог опять задумчиво посмотрел вдаль. — Мне сложно описать свои чувства. Иногда мне кажется, что у меня их нет совсем. Но ты и Орочимару мне очень дороги, и я пойду ради вас обоих на всё. — А как это понять? Как понять, что ты любишь? — Мицуки, ты слишком много от меня хочешь, — на обычно хмуром и серьёзном лице Мицуки разглядел улыбку. Мальчик часто слышал, как деревенские называют брата странным, но никто никогда не высказывал своё мнение публично. Многие сторонились их странного семейства, глава которого был ещё и вдобавок правителем деревни. А ровесники Лога, коих и так было немного, обходили стороной странного угрюмого подростка, предпочитая держаться от него подальше. Лога это не смущало. Наоборот, кажется, он любил дистанцию. Тем более, в его душе никогда не царило одиночество. У него была семья. Мицуки всегда знал, что Лог улыбается только им с отцом. И от этого появлялось странное чувство, которое мальчик не мог понять. Странное тепло разливалось в груди и захлестывало полностью всё его существо, вырывая в свет неведомые доселе эмоции. — Представь, что ты не увидишь кого-то близкого. Больше никогда. — Вдруг подал голос брат. — Представил? — Это тебя, папу, Карин, Суйгецу или Джуго? — Спросил мальчик, с тревогой глядя в лицо Лога. — Да, именно. — Но это невозможно. — Ребёнок смотрел с растерянностью. — Я не могу такое представить. — Я тоже. Ну а всё же? Попробуй. — Наверное, я... Не знаю. — Мицуки прервался, и Лог увидел, как у младшего брата задрожали руки. Всё-таки для ребёнка вообразить, что кого-то близкого не будет рядом было не просто невозможно, а невыносимо. Старший уже пожалел о своей затее, как внезапно мальчик снова подал голос. — Наверное, мне было бы очень плохо. Я уже говорил, что не представляю свою жизнь без всех вас. — Это и есть любовь... Мицуки. — Лог сел на корточки, и глаза братьев, копий, в каждой из которых теплилась своя неповторимая душа, оказались на одном уровне. — Ты не понимаешь этого, но ты её чувствуешь. Она теплится в тебе. В каждом из нас. — Правда? — Вдохновенно улыбнулся мальчик. — Спасибо, Лог. Значит... Я люблю тебя! Мицуки, не мешкая, подался вперёд и обвил удлинившимися руками шею охнувшего Лога.***
Он не понимал, что происходит. Темнота сдавливала голову, поглощала, делая его пустышкой, ничего не значащим сосудом. Она затуманивала сознание, и он не понимал, где находится. Боли не было — он совсем не чувствовал своего тела. Странно, но осознание факта полной бесчувственности рецепторов кожи, внутренних органов, не вызывало страха. Тела словно бы больше не существовало. Не это ли называют вечным спокойствием?***
— Суйгецу! Суйгецу! — Мальчик с весёлым лицом кинулся под ноги не ожидающему парню. — Ты представляешь, что мне сказал Лог? — Мицуки! — Хозуки замешкался, воровато оглядываясь. — Мне надо бежать, давай потом поговорим, хорошо? Аккуратно отодвинув от себя мальчика, он улыбнулся своими знаменитыми клыками, собираясь ретироваться. Но было поздно — ворох красных волос показался из-за угла. Хозяйка пышной копны неслась прямо на водяного — глаза девушки безумно сверкали, показывая, в какой ярости она сейчас находилась. — Ты разбил аппарат, а отчитываться перед Орочимару-сама мне потом? На меня хотел свернуть, чтобы я оправдывалась?! — Крепкий кулак Узумаки с точностью врезал по лицу Хозуки, голова которого тотчас превратилась в воду. — Объясняй сейчас же! — Тихо ты. — Примирительно сказал Суйгецу. — Ребёнка напугаешь. Карин посмотрела вниз и только что заметила Мицуки, глядящего на неё с любопытством. В глазах девушки за очками промелькнула вина — она действительно не хотела, чтобы мальчик боялся её. Именно поэтому, не стесняясь своего напарника, она резко опустилась на корточки и прижала ребёнка к груди. — Мицуки! — Весело сказала она, вглядываясь в его золотые глаза. — Ты как? — Нормально, — ответил мальчик. — Он про Лога говорил. — Подал голос ухмыляющийся Хозуки. — Вроде тот ему что-то сказал. —И что же тебе сказал старший брат? — Полюбопытствовала Узумаки. Мицуки внимательно посмотрел на обоих взрослых. Первоначальное желание рассказать утренний разговор сменилось другим: он очень хотел послушать мнение вечно спорящих, но таких родных Карин и Суйгецу. — Скажите, — мальчик затаил дыхание, поднимая голову и вырываясь из объятий Карин. — Что такое любовь? Внезапное молчание повисло в коридоре. Ни у Узумаки, ни у Хозуки сразу же и не нашлось ответа на неожиданный вопрос. Практически физически чувствовалось, как крутятся у них мозги и болят головы от нахлынувших мыслей. Первым нарушил молчание Суйгецу. — Ну... Вообще, вроде сокомандник Орочимару-самы, Джирайя, описывал в своих книжках отношения. Не помню, от кого я это слышал. Может и про любовь там найдёшь. — неуверенно ответил водяной, почесав затылок. — Тебе стоит... — Идиот! — Шикнула на него Узумаки. — Ты хоть вообще читал эти книги? Рекомендовать такое ребёнку! — А что там? — Невинно поинтересовался Хозуки, из-за чего второй раз за последний час получил удар от Узумаки. — Ну хватит что ли! — Мицуки. — Карин снова села на корточки. Волнение, вызванное этим вопросом, ясно отображалось на ее лице. Мальчик не видел таких эмоций у брата, из-за чего наблюдать за девушкой ему было вдвойне интереснее. — Когда человек любит... Он готов ради другого человека на всё. — На всё? — Как и Карин, выделил последнее слово ребёнок. — Да. Это такое чувство... Когда ты готов отправиться за тем, кого любишь, хоть на край света. — Карин мечтательно закатила глаза. — Например, к морю. Солнце, вода... Природа. И ты вместе с ним качаешься на волнах... — Меня сейчас стошнит. — Скривился Суйгецу. — Ой, хватит меня бить! Сколько меня не бей, главного не изменишь — он любит другую. И, на минуточку — у него растёт дочь. — Главное, что он счастлив. — Выдохнула Узумаки после паузы. — Это главное. — Главное, чтобы человек, которого ты любишь, был счастлив? — Уточнил Мицуки. Карин вновь сосредоточила своё внимание на мальчике. — Я правильно понял? — Да. — Согласилась Карин. — Ты все прекрасно понимаешь. Ты молодец, Мицуки. — А меня ты любишь? И кто такой этот загадочный он, про которого говорит Суйгецу? — С любопытством спросил ребёнок. — Я очень люблю тебя, Мицуки, — она тепло улыбнулась. — А он... Он мне очень дорог. Это человек, которого я люблю не меньше тебя. — Прямо и скажи — больше. — Ухмыльнулся Хозуки, показывая клыки. — Ты просто от него теряешь голову. «Саске, Саске, о, ты здесь. О, я как всегда теряю голову при твоём появлении...». Он тебя однажды чуть ли не убил, а ты... — Ради любви можно простить всё, — поджала губы Узумаки. Ребёнок смотрел на неё с интересом и с задумчивостью. Значит, ради любви можно простить всё? Совершенно всё? — О, Джуго! — Воскликнула Карин, увидев выходящего из-за угла напарника. — Скажи, как ты понимаешь слово «любовь»? Обитатель лаборатории поднял голову, с удивлением окидывая взглядом собравшуюся компанию. В его сложенных вместе ладонях что-то затрепыхалось и защебетало. Он сразу же взглянул на свои руки, тепло улыбнувшись. — Что у тебя там, Джуго? — Суйгецу, с присущим ему любопытством, немного вытянув голову, пытался вглядеться в странный, но по-любому живой предмет в руках мужчины. Джуго сделал шаг вперёд и всем предстала маленькая птичка, лежащая на боку. Её небольшое тельце было окровавлено; повреждённое крыло не двигалось и, даже если бы она сильно хотела, не смогла бы взлететь. Джуго будто бы отвлёкся от окружающего мира, сосредоточившись на любимом животном. На его вечно спокойном лице застыла гримаса боли; он словно бы отдавал всего себя, свою душу и эмоции в поддержку маленькому другу. Будто бы чувствовал боль птички. — Это любовь. Иначе никак не назовёшь. — Прошептала Карин, провожая взглядом так и не сказавшего ни слова Джуго. Суйгецу на удивление ничего не сказал, отмолчавшись. В кои-то веки он был полностью согласен с Узумаки.***
Яркая вспышка света отразилась в непроглядной темноте. Он с восхищением взглянул на это светлое пятно, про себя окрестив его светом в конце туннеля. «Вот бы пойти туда, — пронеслось в его голове, но он тут же с сожалением отверг эту мысль. — Но я не смогу. Я даже себя не чувствую». Отгородив себя от лишних раздумий, он вновь предался беспамятству. Тысячи воспоминаний пронеслись в его голове, вновь и вновь возвращая его к тому неясному, затерявшемуся в глубинах бытия дню.***
— Родитель, — робкий голос прервал обожаемую хозяином лаборатории тишину. — Ты... не занят? На мгновение повисло молчание. Орочимару, оторвавшись от созерцания каких-то приборов, повернулся к двери, устремив свой взгляд на прибывшего. — Нет, не занят. — Сказал он, поманив сына к себе. — Ну, иди сюда. — Я... — писк прибора прервал начавшего говорить мальчика. — Наверное и правда невовремя. — Глупости. — Фыркнул Орочимару и недовольно сощурил змеиные глаза, предупреждая ненужные объяснения и доводы. — Ты можешь приходить ко мне когда угодно. Я уже говорил тебе об этом. — Ты не так часто разрешаешь мне входить к себе в лабораторию. — В процессе эксперимента — да. — Согласился Саннин, одним рывком усаживая подошедшего ребёнка к себе на колени. — Но сейчас ничего такого я не делаю... Да и в конце концов, иногда можно делать исключения. Тебе не кажется, дитя моё? Орочимару склонил голову, носом уперевшись в волосы Мицуки. Вдыхая запах чистого, невинного ребёнка. — Тем более. — Он сказал это гораздо тише, чтобы не нарушить атмосферу, установившуюся между ними. Пригревшийся мальчик обнял отца руками, прижавшись к его груди. Это мгновение было пронизано чем-то особенным, и даже разговоры сейчас были лишними, но Саннин продолжил. — Я хотел тебя видеть. — Правда? — Мицуки поднял голову, взглянув в змеиные глаза родителя. Орочимару кивнул. — Да. Я хотел тебе кое-что подарить. Ребёнок встрепенулся, ожидая сюрприза. Родитель редко дарил подарки; Мицуки помнил, как в далеком детстве это были в основном плюшевые змеи, обожаемые мальчиком. В душе Мицуки теплилась надежда, что в этот раз подарком будет нечто особенное. — Я думаю, что ты уже достаточно взрослый, чтобы иметь лично свою змею, которая будет прекрасным подспорьем в разных ситуациях. — Заметив восхищенный взгляд ребёнка, Орочимару улыбнулся. — Вот. Мицуки увидел, как с плеча Саннина сползла, словно появившаяся из вниоткуда, белая змейка. Она скользнула мальчику в рукав кимоно, притаившись там и ожидая своего часа. — Спасибо, отец! — Впечатленный подарком ребёнок больше не мог найти никаких слов. Решив выразить своё восхищение эмоциями, он обнял Орочимару ещё крепче, чем до этого. — Не нужно благодарностей. — Саннин покачал головой, однако чисто интуитивно Мицуки не увидел в его голосе недовольства; наоборот, отец говорил это с улыбкой. — Белые змеи — это символ удачи и возрождения, я уже говорил тебе об этом. Храни свою змейку как зеницу ока. — Хорошо! Я помню. Папа... я пришел к тебе не просто так. — Это я уже понял. — Саннин усмехнулся, перебирая волосы сына. — В этом ты очень похож на меня. — Я... Я хотел спросить тебя. — Решив проигнорировать последнее предложение, сказал Мицуки. — Ты говоришь об удачи и возрождении. А что насчёт любви? — Любви? — Удивленно поднял тёмные брови Саннин. — Да. — С чего бы такой вопрос? — Просто я читал в книгах, да и в деревне слышал, что любовь — это очень важно. Только вот — что это такое? — Ты пытался узнать ответ на этот вопрос? — Поинтересовался Саннин. Орочимару знал о любопытстве своего ребёнка. Мицуки никогда не отступался от своего, пока не узнавал заинтересовавшую его информацию в мельчайших подробностях. В этом он тоже был очень похож на него самого. — Узнал? — Все говорят по-разному. — Задумчиво ответил мальчик. — Своё мнение мне высказывали Лог, Карин и Джуго. Хотя Джуго так ничего и не сказал, но... — Ну и что такое любовь по их мнению? — Лог не дал однозначного определения. Он сказал, что любовь теплится в каждом из нас. Привёл в пример себя, сказав, что ради нас обоих пойдёт на всё. Из его объяснений я понял, что любовь — это такое чувство... Ради которого... Точнее... — не в силах собрать мысли в своей голове воедино, мальчик поднял умоляющие глаза на отца, но тот лишь по-хитрому улыбнулся. — Нужно уметь выражать свои мысли вслух. Давай, я слушаю. — Ну, это когда человек готов на всё ради любимых ему людей. — Он поднял глаза в поисках поддержки, но Саннин молчал. — Карин сказала практически так же. А ещё она добавила, что главное, чтобы любимый человек был счастлив. — А что сказал Джуго? — Мы встретили его в коридоре. — Мицуки нахмурился. — Карин спросила его, что такое любовь, но Джуго не ответил. Он нёс раненную птичку. Наверное, сейчас лечит. — Мальчик с неожиданным волнением в золотых глазах посмотрел на родителя. — Причём он смотрел на птичку так ласково, держал в руках очень бережно. Карин назвала такое проявление чувств... — Любовью? — Улыбнулся уголками губ Саннин. — Да! Я всё-таки для полной картины хотел спросить и тебя. Как ты понимаешь слово «любовь»? — У любви существует много определений. Однозначно назвать, что это такое, не смогу и я. Но знай, что всё, что сказали тебе Лог, Карин — это правда. — То есть и ты не сможешь точно сказать мне, что такое любовь? — Расстроенно спросил ребёнок. — Увы, но нет — не смогу, — Саннин рассмеялся. — Любовь многогранна. Про неё можно подобрать много разных слов, и выражает ее каждый человек по-разному. Но в основном она находит своё отражение в поступках человека.***
«Поступках, поступках», — пронеслось у него в голове. Как ни странно, в этой непроглядной темноте эти мысли были слишком светлыми. Как и то пятно, которое до сих пор маячило где-то на горизонте. Воспоминания обожгли его мозг. Он словно бы вновь и вновь возвращался к своей старой жизни, к детству. Шесть раз мелькали одни и те же слова, которые невозможно не принять и нельзя забыть. «Если в этом мире есть одна вещь, за которую люди прощаются, — раздался хриплый, но такой знакомый и родной голос в голове. — то это поступки, рождённые и совершенные во имя любви!» Один вопрос. Почему одни и те же слова, в одной и той же обстановке мелькают не один, а шесть раз?***
— Папа, а мы куда? — С интересом спросил мальчик, смотря на Орочимару. На улице уже стоял вечер, судя по часам. — На прогулку. — Ответил Орочимару. — А ты не хочешь? — Хочу! — Обрадовался мальчик. — Просто мы так редко выходим... Я уже и не помню, когда последний раз... — Не думай о прошлом. — Улыбнулся Саннин. — Живи настоящим, сосредотачивайся на хорошем. У тебя все ещё впереди, поэтому копи хорошие воспоминания. Мицуки кивнул, потупив голову. Орочимару сразу заметил опечалившийся облик сына. — Что случилось? — Спросил Саннин, наклоняясь к ребёнку, чтобы потрепать того по голове. — Прогулка с теми шиноби из Конохи будет неинтересной. — Мальчик закусил губу. — Они все время следят за нами. — Не переживай об этом, — попросил родитель. — Мы пойдём без них. — Правда? — Обрадовался Мицуки. На улицу они вышли без проблем. По темному коридору чёрного хода было идти даже интересно; Мицуки раньше не знал про этот выход и теперь с не угасающим интересом смотрел на змей, которые играли в этом туннеле роль тусклых лампочек. Яркое вечернее солнце слепило глаза, довольно долго пробывшие в темноте. — Классно! — Оценил ребёнок. Медленно пройтись по Отогакуре, наслаждаясь красотами и видами активно развивавшейся деревеньки, было бы очень хорошо. Но Орочимару явно куда-то спешил; Мицуки, для своих лет отличавшийся быстротой, еле поспевал за отцом, прикладывая много сил. Вероятно, Саннин заметил это; он немного снизил темп, оглядываясь на сына. Теперь Мицуки бежал с ним совсем рядом, но мальчик, пытавшийся восстановить своё дыхание, был не в силах что-то спросить. — Постой здесь, — сказал Саннин, спускаясь к какой-то непонятной постройке. — Мне надо по своим делам. Я скоро приду. — Хорошо, — послушно ответил мальчик. Мицуки с интересом наблюдал за большим зданием, в котором скрылся отец. Он попытался включить в дело всю свою фантазию, чтобы придумать причину прибытия Саннина в такое место, но не смог ничего вообразить и привалился к стенке соседнего дома. Нежась под лучами уходящего за горизонт солнышка, он не придал значения мимолетному шуму, шороху, источник которого так и остался не ясен. — И кто у нас здесь? — Раздался незнакомый, чужой голос. Мицуки, инстинктивно почувствовав опасность, одним движением удлинившейся руки с кунаем попытался нанести удар. Но руку словно парализовало: незнакомец использовал неизвестную ему доселе технику. Мальчик резко развернулся и встретился глазами с чужаком: чёрные очи того впились в бледное лицо, и маниакальное желание, желание смерти отобразилось в безумных глазах. Не в силах противостоять столь сильному напору этого сумасшедшего желания Мицуки не мог закрыть глаза. Тело словно окаменело и отказывало повиноваться своему маленькому хозяину. Он не почувствовал, как белая змейка выскользнула с его рукава и незаметным движением просочилась в невзрачное здание. — Так вот ты какой. Генетический шедевр на самом деле простой ребёнок. — Усмехнулся мужчина. — Ну вот и отлично. Взяли без лишнего шума и пыли. — Нам лучше поторопиться, — сказал хрипловатый голос откуда-то сбоку. Мицуки, использовав свои сенсорные навыки, почувствовал, что там стоят ещё трое. — Отокаге скоро выйдет сюда. — С него Каге никакой, — раздался третий голос. — Не забывай, Ичиро, что Отогакуре признали законным поселением лишь недавно. И то, каких унижений стоило это одному из Саннинов... — Довольно! — Шикнул первый мужчина с чёрными глазами. Он уже отвёл взгляд от Мицуки, но мальчик ещё не успел отойти от произошедшего. — Хватайте его и пойдём. Что произошло дальше, Мицуки помнил плохо. Смазанные воспоминания приходили в его голову. Перед глазами вставал родитель, с горящими сумасшествием глазами, напавший на первого мужчину. Через пару мгновений мальчик уже видел четыре лежащих не двигающихся тела и много, много крови. Эти воспоминания сопровождались ощущением чего-то холодного, заползающего ему в рукав кимоно. Это была змейка.***
Светлое пятно разрасталось, заполняя собой все пространство. С практически детским восхищением он услышал какие-то голоса, а потом почувствовал... Да, да, он мог чувствовать! Он почувствовал, как что-то холодное коснулось его лица. Это были пальцы, и их прикосновения помогали ему ощущать себя, своё тело. Они спасали его от вечного небытия, темноты, которая практически поглотила его сознание до этого момента. Он уже заранее обожал того человека, дотрагивающегося сейчас до него. Между этим голоса усиливались и стали различимы. Он ухватился за один из них — за хриплый, родной, постоянно присутствующий в его жизни и воспоминаниях — как за спасательную соломинку. Он знал, что этот голос поможет ему выбраться на поверхность света.***
— Он приходит в себя! — раздался другой голос, и Мицуки поморщился; пальцы ушли, оставив его наедине со своим тяжелым пробуждением и ирьенинами, копошащимися сейчас у кровати. — Вы были правы, Цунаде-сама. — Перед взором возникло знакомое лицо. Сакура-сан, склонившись над ним, осматривала его тело. — Он очнулся. Ты как себя чувствуешь? — Обратилась она к Мицуки. — Нормально, — прохрипел парень, не узнавая своего голоса. — Я... — В госпитале Конохи. — Я не сомневалась в том, что он очнётся. — Подала голос Цунаде. Скосив глаза, Мицуки увидел, что она была у окна. Рядом, прислонившись к стене, стоял... — В конце концов, он такой же живучий, как и ты, Орочимару. Саннин ответил своей знаменитой змеиной усмешкой, не делая попыток приблизиться к кровати. Рядом с Мицуки хлопотали помощники Сакуры, а сама она наблюдала, отдавая чёткие команды. Но Мицуки хотелось, чтобы только один человек был сейчас с ним. Словно бы уловив его мысли, Цунаде отошла от окна и поманила Сакуру. — Его состоянию сейчас ничего не угрожает, поэтому пойдём. — Она обернулась к помощникам, молодым ирьенинам. — Вы тоже отдохните. Спустя пару минут от них не осталось ни малейшего следа присутствия. «Так могут уходить только шиноби», — молниеносно пронеслось в его голове. Из-за своей рассеянности он не увидел, как Орочимару подошёл к нему. Прогнувшаяся под тяжестью чужого тела кровать оповестила его о том, что Саннин рядом. — Я тоже очень рад, что ты очнулся, — Мицуки тут же почувствовал прикосновение холодных пальцев. — Ты был в очень плохом состоянии, поэтому... — Настолько плохом, что сюда вызвали Пятую? — Да. — Спустя пару секунд молчания подтвердил Орочимару. — Никто не давал никаких гарантий, да и Сакура-чан, после того, как тебя принесли с миссии, отказалась оперировать тебя без Цунаде. Не буду описывать подробности, скажу только, что положение было действительно критическим. — И как вышли из положения? Цунаде меня прооперировала, да? — Не только она. — Пальцы Саннина теперь переместились на его голову и успокаивающим жестом гладили светло-голубые волосы. — Я бы всё сделал и один, но ты мог бы не выдержать столько времени, пока тебя бы перемещали из Конохи ко мне в лабораторию. Поэтому меня пригласили сюда. Вместе с Цунаде, мы... — Вы объединились ради того, чтобы спасти меня? — Тебе не кажется, что это того стоит? — Хмыкнул Орочимару. — Спасибо, — пробормотал Мицуки, чувствуя неожиданную тяжесть в голове. — Надо будет и Пятой Хокаге потом спасибо сказать. — Ну ладно, отдыхай, — сказал Саннин, вставая с кровати. — Я приду позже. — Нет. — Мицуки сделал резкий рывок, чтобы встать, но пожалел об этом: тело плохо слушалось. — Сядь. Я хочу с тобой поговорить. Орочимару посмотрел на него с удивлением, однако ничего не сказал и послушно сел обратно. — Не знаю, в каком состоянии я был, но мне приходили различные воспоминания. — Он замолчал, ожидая реакции Саннина, но её не было. — Скажи... Помнишь тот день, когда я спрашивал тебя, что такое любовь? — Увидев непонимающий взгляд родителя, он расстроенно посмотрел на него. — Понятно. Не помнишь. — Помню. — Не согласился с утверждением сына Саннин, сжав его руку в успокаивающем жесте. — В тот день ты ещё спрашивал у Лога, Карин и у меня, что же такое любовь. — У меня в голове крутились мысли о любви. И я будто бы шесть раз оказывался в одной и той же обстановке, шесть раз слушал одни и те же слова. Твои слова, отец. Рука Саннина судорожно сжалась, а на лице отобразились непонятные Мицуки эмоции. — Это слова о любви. Орочимару разжал руку. Молодой шиноби увидел, что тот хочет что-то сказать, но сдерживает себя. — Я думаю, что ты уже взрослый, — начал он знакомой фразой. — Чтобы узнать правду. Надеюсь, у тебя будет адекватная реакция на мой рассказ. — Не сомневайся в этом. —Слова родителя его заинтриговали. — Я нормально отреагирую. — Я всегда хотел, чтобы ты жил своей жизнью, а не в моей тени. Жить под моим именем очень сложно, и потому я всегда хотел, чтобы ты нашёл свой собственный путь в жизни. — Он улыбнулся уголками губ. — К сожалению, дети об этом не задумываются. Это вполне нормально. Но все же меня не устраивало. И я решил — раз ты не созрел для такого важного решения, как выбор своего пути... Я помогу тебе его принять. — Как? — Спросил Мицуки и тут же закашлялся: слабость накатывала волнами, и от неё никуда нельзя было деться. Саннин строго посмотрел на него и продолжил. — Шесть раз мы ставили тебя с Логом в одну и ту же ситуацию, требующую принятия самостоятельного решения. Пять раз получились неудачными: ты выбирал один из предложенных тебе вариантов, а не свой, третий. — Какие ситуации? Я не понимаю. — Тебе нужно меньше разговаривать, я сейчас все поясню. — Недовольно сказал Орочимару. — Ситуация... Тот раз, когда ты впервые увидел фотографию Боруто... Помнишь? — Такое нельзя забыть, — выдохнул Мицуки. — Я все помню. Но какие, к чёрту, предыдущие пять раз? Я не понимаю. — Я стирал тебе память пять раз, а в шестой ты всё же выбрал свой вариант, выкрав у меня свиток и отправившись в Коноху на поиски своего Солнца. — Заметив удивленный взгляд сына, Саннин разъяснил. — Ты знаешь про этот препарат, я уже его тебе предлагал. Давно. Тогда, когда ты пришел ко мне с жалобами на здоровье. — Я всё вспомнил... — прошептал ошарашенный Мицуки, чувствуя необыкновенную слабость в мышцах. — Я всегда стремился, чтобы ты нашёл свой собственный путь. Я направил тебя на встречу с Боруто, дал мотив на поиски так называемого Солнца, которое осветит тебя и сделает Луной. Луной, которая будет освещать темноту. — Саннин с горящими глазами смотрел на сына. — Ты больше не треснутый глиняный сосуд. Ты яркая сверкающая Луна, освещающая тёмное ночное небо. Ты стал Луной, стал лунным светом. — Орочимару склонился к Мицуки и поцеловал его в лоб. — Я так горжусь тобой. Я никогда не думал, что кто-то из моих детей станет светом. Я считал, вы не способны на это. — Ты безумец, знаешь это? — Спросил Мицуки, вглядываясь в глаза отца. Тот хихикнул, но ничего не сказал. — Но я рад, что ты у меня есть. — Я тоже рад тому, что создал тебя, дитя. Тебя и Лога. — ухмыльнулся Саннин. — Что ты ещё хотел спросить? — Я говорил об этом дне. Дне, когда спрашивал про любовь. Что случилось тогда вечером, на прогулке? — А что ты помнишь из того вечера? — Помню тех четырёх шиноби, которые хотели похитить меня. Потом тебя... тела, кровь. Ты убил их? — Да. — Хрипло сказал Саннин. — В тот вечер мне нужно было по делам. На сделку, которую Коноха явно бы не одобрила, — предупреждая вопросы он приложил палец к губам. — Про сделку расскажу потом, это не так и важно. Когда мы бежали к тому зданию, я чувствовал, что происходит что-то не то. Но я не знал, что. Мне нужно было прислушаться к интуиции. — За нами следили? — Да, и они недооценили меня. Думали, моего ребёнка можно просто выкрасть и уйти. — Орочимару фыркнул. — С появлением у меня детей, учитывая мое установившееся спокойствие по отношению ко всему, что происходило в мире, меня стали называть мягким. Именно на мою так называемую мягкость и рассчитывали эти люди. — Ты убил их. Я помню твои безумные глаза. — Да. Именно поэтому я думал, что ты начнёшь меня бояться. После произошедшего ты потерял сознание: скорее всего от перенапряжения. На следующий день твои воспоминания об этом вечере были уже смутны. — Саннин прикрыл глаза. — Человеческий мозг самопроизвольно удаляет воспоминания, которые не желает воспринять и переработать. То же самое случилось и с тобой, дитя моё. Но я всё же, чтобы ты полностью забыл об этом событии, пытался переключить твоё внимание на другие вещи. И у меня получилось. — Ты, наверное, не думал, что мы когда-нибудь вернёмся к этому вопросу. — Усмехнулся Мицуки. — Но я словно бы заново прожил тот день. — Теперь ты понимаешь меня, но тогда бы просто испугался. И да, я не думал, что мы вернёмся к этому. Но человеческий мозг — сложная штука; ты увидел то, что давно похоронено в глубинах твоей памяти. Пожалуй, такие феномены полностью не изучить даже настоящему гению. После окончания диалога Мицуки закрыл глаза, отдыхая. Участие в этом довольно интересном, но утомляющем, забирающем силы разговоре утомило его. — И что ты предпримешь? — Спросил Орочимару, не дождавшись какой бы то ни было реакции. — Простишь ли ты меня за эти убийства, за мою ложь? Я делал всё это ради тебя. Всегда. — Я знаю. — Ответил Мицуки, открывая глаза. — Ради меня и Лога ты пойдёшь на всё. Как и мы ради тебя. Я не могу на тебя злиться или критиковать твои действия. — Рад, что ты так считаешь. — В конце концов, — Мицуки не выдержал и улыбнулся. — Если в этом мире есть одна вещь, за которую люди прощаются, то это поступки, рождённые и совершенные во имя любви! — Процитировал он Орочимару. — Быстро учишься. — Есть у кого. — Усмехнулся Мицуки, сразу сменяя ухмылку тёплой улыбкой. Орочимару ответил сыну тем же. Вместо знаменитой змеиной ухмылки, наводившей в былые времена ужас на тысячи шиноби, сейчас на лице Саннина была совсем нехарактерная ему улыбка. Он любил. И был любим. Кажется, они оба узнали, что такое любовь.
