мир у твоих ног

      Хазин в Петербурге морозит босые ноги о холодный кафель балкона, пока градусник, расшатано вкрученный в деревянный дверной проём, показывает плюс шестнадцать, а ветер бьёт по щекам отрезвляюще и невыносимо раздражающе треплет волосы. Петя курит уже вторую — третью? — сигарету, сам не замечая, как сменяет одну другой, пока тычется в слишком яркий экран своего айфона с открытым привычно диалогом в «Сигнале».       У подъезда — парадной, Петь — тишину разбавляет чей-то туберкулезно-омерзительный кашель со всхлипами и пьяным, заплетающимся чертыханием себе под нос, возвращающие Хазина неожиданно вновь в реальность, заставляя погасить телефон. Он мажет взглядом на редко встречающиеся оранжевые глазки соседних многоэтажек, на силуэты за шторками и блекло-бледные, белые фонари рядом со входными в подъезд дверьми.       Тихо и спокойно очень. Непривычно от слова совсем.       Далеко не Москва-Сити, и Хазин честно пытается вспомнить, чем он думал, когда выбирал именно эту двушку где-то в спальном районе почти на окраине города, на отшибе. А выбирал ли вообще? Может, просто тыкнул в первое попавшееся объявление о съёме, скинул хозяйке сразу оплату за несколько месяцев вперёд, чтобы задобрить скорее, и ключи забрал. На самом же деле, всё это было так давно, что он сам не помнит.       Просто как-то оказался в этом районе, в этой квартире, на этом ледяном балконе. А потом привык, прирос, можно сказать, и уже не желал что-то менять. Он мог месяцами не появляться здесь, вообще не появляться в Петербурге, но всегда исправно скидывал Анне Михайловне оплату, которая, в целом-то, в сравнении со всем остальным, была просто мелочной. У него не убудет.       Не заметил, как стал сбегать сюда. Сначала по делам мотался, а потом просто во время сильных упадков, скрывался, чтобы никто не трогал, чтобы в одиночку с ума сходить и принимать-нюхать-курить-крутить. А затем… За чем? За кем, Петь?       За этим парнем несносным, невероятным, невыносимым.       Нина была единственной, кто знала об этом Хазинском убежище, правда, знала только и всего, что оно в Питере, а так ни адреса, ни района. Вообще ничего. Так вот, любила же Нина, конечно в шутку, тыкать Петю болезненно в ребра, пуская фразы о том, что «ты так часто туда ездишь, наверняка нашёл себе уже новую девочку, да, скажи, она красивее меня?» и улыбается светло, так мило-мило.       Ага, Нин. Девочку новую.       С волосами по цвету приторно-карамельными, с низким голосом хриплым и уже сломавшимся, с тонкими запястьями молочными и хрупкими, с выпирающими рёбрами и косточками тазобедренными так очаровательно. С россыпью веснушек по щекам и острыми плечам. Вообще, почти угадала, Нин, но только не девочку.       Лёшенька. Петя смакует на языке и улыбается одними уголками.       Парень, как снег на голову, не иначе. И тут про снег даже уточнять не нужно — подойдет любая из метафор, потому что Лёша — это точно что-то необъяснимое, как сильнейший трип, а то, что он Петю чувствовать заставляет, и то хуже будет.       Впервые пересеклись странно, когда Хазин — зачем-то — расшугивал толпу таких же, как сам Лёша, подростков, собравшихся в круг, наблюдавших за тем, как двое парней валяют друг друга по грязному асфальту, прикладывая поочередно один другого головой в него же, оставляя на нем кровь со слюной, зачатки мозгов и немного гордости.       Макаров не лидировал тогда однозначно — все разбежались быстренько, а тот валялся едва ли живой, распластавшись, и сначала страшно было. Подал признаки жизни, закашлявшись и схаркнув кровью на асфальт. Петя пытался что-то как-то, но парень в таком ауте был, что даже слов не различал, не слышал, не говорил — мычал бессвязно, ну Хазин его и отправил в больничку на машине скорой помощи, передал в надёжные руки.       И даже не удивился, что Макаров его не узнал, когда они встретились во второй раз. Петя не очень на лица, имена, даты, вообще на что угодно, но мальчишечьи черты вынул где-то из подсознания, из черепной коробки, примерил, сопоставил — тот же самый, разве что не полумертвый. Красивый, сукин сын.       — Тебе лучше, когда ты не фаршем по асфальту, — усмехаясь, говорит мужчина. Смотрит на Лёшу лишь мимолётом, затем отворачивается к зеркалу, приглаживая волосы одним жестом. Крутит кран, моет руки холодной водой, ледяной почти и мелко брызжет на лицо, чтобы освежиться слегка. Боковым видит — Макаров смотрит.       — Чего? — после паузы спрашивает, гнёт брови к переносице и едва заметно — но Петя замечает — елозит рукой в кармане джоггеров. Деньги там, сразу ясно. Хазин хмыкает.       — Забей, котёнок, — улыбается ядовито, продолжает взглядом давить, изучать досконально. Видит, как мальчишке неприятно. — Не слишком ли ты юный для таких взрослых дел?       — Какая разница? Я не принимаю, а только передаю, — значительно тише, сходя на шёпот, говорит Макаров, понимает, что они могут быть здесь ни одни, хоть под кабинками вроде пусто. Петя кивает. — Деньги нужны и всё.       — Пошли, раз нужны.       Под локоть хватает болезненно и резко, так, что Лёша едва ли не рычит, заталкивает парня в пустую кабинку, сразу закрывая дверь. Внутри тесно оказывает до невозможности и неприятно пахнет. Хазин морщится, давит позыв заткнуть нос. Сейчас это было бы глупо. А вроде приличный ресторан.       Когда поворачивает голову — пропадает. Потому что Лёша смотрит так, как на него ещё не смотрел никто и никогда. Петю от взгляда этого ломит, и даже сейчас, вспоминая, он внутри ощущает этот чертов сдвиг, от которого все органы сносит. Лёша смотрит глазами влажными и блестящими, большущими, дышит как-то беспокойно, рвано, и Пете сильнее всего хочется сейчас в его голову, в его мысли.       — Ну ты чего, котёнок? — с ухмылкой перманентной, нестираемой.       Хазин мажет взглядом вновь сверху вниз — с чужих глаз по шее, ниже и ниже, как в слоу-мо, но на деле буквально в секунду, и вот уже сам видит ответ на собственный вопрос. Видит и чувствует его где-то в районе бедра так отчетливо, что спутать с чем-то другим это не возможно. Вновь возвращается к чужому лицу, замечая, как парень обильно краснеет до самых кончиков ушей, пряча взгляд в пол. Петя поддается вперед — будто случайно.       Выдыхает рвано, когда чувствует к себе такой же шаг — только у Лёши он более нерешительный, и если Хазин вжимается в него, чтобы поиграться, просто позабавить чуть себя и подразнить его, то Макаров делает это, чтобы… Чтобы что? Петя чувствует едва ощутимый толчок бедрами, понимает — чтобы потереться об него своим стояком.       Из всего этого, наверное, главное, что Хазина тоже ведёт дико. Он едва ли не рычит, когда чувствует второй толчок, пытается словить чужой взгляд, но парень нурит голову совсем так, что Петя лишь утыкается носом в чужую макушку. Чудесно, думает, значит по другим правилам с тобой играть будем.       Запускает руку под джинсовку, сжимает тощий, худощавый бок, спрятанный под объемным худи, чувствует кости и чужую худобу отчётливо, затем расслабляет хватку — ведёт ниже. Парень под его рукой жмётся, рефлекторно втягивает живот и мелко дрожит, и Пете это лишь сильнее доставляет. Он очерчивает тазобедренные косточки, ощущая их даже через джинсовую ткань, оглаживает бедро, а затем и паховую область, но, так и не прикасаясь, мучает и изводит, слушая чужое дыхание. Петя тычется носом в волосы, заставляя Макарова дёрнуться от неожиданности, делает протяжный и глубокий вдох носом, втягивает запах шампуня, прикрывая глаза. Чудесный.       Накрывает широкой ладонью, сжимая член через ткань, прикасается не совсем аккуратно и без такта, просто водит по чувствительной выпуклости, но понимает, что парню и этого достаточно. Лёша ведет себя тихо, прикусывает аленькую губу, чтобы не простонать, но Хазин чувствует, как тот под его рукой изворачивается, как бёдрами вперед и ближе, чтобы чувствовать лучше.       Пока парень концентрируется лишь на одной Хазинской руке, на той, что сжимает его стояк, Петя скользит ладонью в широкий карман джоггеров, пальцами подцепляя скрученные в трубочку купюры — четыре пятитысячки, должно быть. Лёша, плотно зажмуривший глаза, болезненно искусывает свои губы и даже не замечает чужие движения. Хазин отстраняется настолько, насколько это возможно в такой тесной кабинке, денежную трубку зажимает между указательным и среднем пальцем, как сигарету, вертит перед мальчишечьим лицом.       Макаров вздергивает голову по забавному резко, хмурится искренне, глядя на Петю, и рот открывает в немом вопросе, но в следующую же секунду вновь смыкает губы.       — Понравилось? — спрашивает, издеваясь, Хазин, ядовито смакуя на языке чужое явное неудовлетворение и плюс к нему еще и недовольство. Рефлекторно, опускает взгляд вниз на пол секунду — стоит, заметно оттягивая ткань штанов, стоит по пубертатному сильно. Макаров взгляд перехватывает, смущается сильнее прежнего и красный худи тянет вниз, на бёдра, но только то короткое слишком, не скрывает от слова совсем.       — Давай товар, — говорит голосом чуть сбитым и хрипящим немного, прочищает горло кротким кашлем и вновь ловит, перебирает глазами всеё, лишь бы взглядом с Петей не сталкиваться. Изучает изгибы на чужом пальто, складки, темные волоски на бежевой ткани, а сам дискомфортится под чужими, напористыми, расширенными зрачками.       Петя тянет сверток, мальчишка быстро пихает в рюкзак поглубже, у самого руку трясутся до одури, и Хазин думает, что дело даже не в физическом возбуждении, накрывшем тело так неожиданно и погано, а в чисто животном страхе от того, что он творит. Наверняка, новичок во всех этих диллерских делах, да и в правду маленький сильно для подобного. Вопрос с языка слетает быстрее, чем Петя успевает подумать.       — В первый раз у тебя? — спрашивает, кажется, впервые за все это время без насмешки и колкостей. Мальчик гнёт брови в уже привычном жесте, несмело облапывает Хазина взглядом впервые оценивающим и тянется к замку в двери.       — Бывай, — тихо лепечет, так, что остаток фразы глушится в шуме воды.       Петя скользит из кабинки сразу за ним, натыкаясь на любопытный взгляд пожилого, толстопузого старика в дорогом костюме и с прилизанной сединой, стоящего у раковины. Понимает, что всё это выглядит весьма странно, но эмоций особых на раздражение нет, он просто усмехается, даже не стараясь угадывать, какие сюжеты рисуются в голове мужчины. Самые похабные, наверняка, в которых есть большее, чем просто прикосновения. Сюжеты, в которых Лёша на коленочках перед ним, Петей, с открытым ртом и прикрытыми глазками, с разодранным горлом и каплями спермы в волосах. И старичок наверняка подумает, что Хазин сейчас такой самодовольный лишь от того, что спустил в рот какому-то очаровательному, едва знакомому мальчишке.       Трясет головой, чтобы вытрясти все дурь, все подобные мысли. Через весь город мчит обратно к себе в комнатушку, теребя в кармане ржавую трубочку и сильнее кутаясь в воротник спасающего пальто. Поезд петербургская хрущевка тире трёшка в Москва-Сити отбывает завтра с самого раннего утра, выходные на исходе, вечер воскресенья так и машет Хазину с ядовитым: «бывай», звучащим чужим, недавно детским голосом.       Нинка ночью, когда времени уже к часу и, когда Петя почти собирается спать, пишет чего-то, и айфон мурлычет под подушкой, слепит глаза уже задремавшему Хазину, а в сообщении оказываются два вложения в виде фотографий. Вообще она девочка спонтанная, и подобное вполне для нее нормально, во вложениях может быть что угодно — скрины понравившегося пальто из интернет-магазина, смешные фотографии её кошки, забавные селфи и прочее. В этот раз во вложениях оказываются два снимка в ростовое зеркало, в самом зеркале — Нина, обнаженная, лишь низ от комплекта белья на ней, кружевной и классически-белый, но ткани в нём ничтожно мало, поэтому никакой загадки в карточках не остаётся, Левковская вся, как на ладони, но только в телефоне Петином.       Все при ней — кьюаркод привычный, излюбленный, вылизанный и выцелованный Петей уже раз под тысячу, тут и тёмные соски полностью обнажённые, не скрываемые ни бюстгальтером, ни ладонью. Талия тонкая, фигура точёная и изгибами плавными идёт, правильная — модельная напросто. Взгляд коварный, как два смайлика фиолетовых демонов, которые к фотографиям идут в сообщении. Длинные стрелки от глаз резкие, губы воинственно алые, в помаде матовой, а на самих фотографиях ни фотошопа, ни одного намёка на обман. Нина перед Петей настоящая, и красива она также — по-настоящему.       Поэтому ещё через полминуты он сжимает себя через ткань белья, не отводя взгляда от коричневых сосков и блестяшки в пупке. Когда успела только? Низ тянет зачатками возбуждения, и чем дольше Петя смотрит на телефонную Нину, тем сильнее оно становится, и вот уже до болезненного тесно, что приходится идти в ванную.       Перед глазами мыльными единственным отчетливым пятном всплывает мальчишечий силуэт, глаза блестящие, которые смотрят покорно как-то, смущение чисто детское и алое до кончиков ушей, и дыхание Лёшино рваное, то, как мальчик губу прикусывал, чтобы не застонать, а дальше уже воображение. Перед Петей на раковине чуть мокрой лежит айфон с фото, но Хазин прикрывает глаза, откидывая голову, и так живо представляет Макарова, который не в кабинке тесной, который у Пети на диване разложенный, на этом самом диване, голый полностью, раскрасневшийся от своей наготы. Лёша, который стесняется настолько, что тщетно пытается свести вместе ноги, прикрываясь от чужих глаз.       Картинка перед глазами настолько живая, что, кажется, еще чуть-чуть, и Хазин в действительности услышит протяжный Лёшин скулёж и просьбы быстрее-жестче-сильнее, и стоит Пете об этом подумать только, как его полностью накрывает. Он кончает куда-то под себя, брызжа на холодный кафель спермой, из горла выскальзывает тихий хрип, а чужие, выдуманные стоны заглушает собственное сердцебиение, которое чуть быстрее обычного и в тишине кажется громким до предела.       Натягивает трусы, тщательно моет руки с мылом и умывается ледяной водой, устало падает на крышку унитаза, опуская лицо в ладони, и сбито мычит. Вибрирует телефонная Нина.       «Нравится?».       «Очень».       Очень нравится дрочить, представляя, как насаживаешь на себя малолетнего пацана, и не чувствовать за это абсолютно никакого стыда, только недоуменнее, выбивающее из-под ног землю, и острое желание увидеть Лёшу еще разочек.       «Что за пацан был?», — пишет Петя Серёже — одному из своих клиентов, тому самому, который Лёшу вместо себя отправил.       «Лёша. Из «Радуги» тоже».       Значит, из детского дома. Хазин сам себе кивает, фиксируя информацию, оставляя где-то на подкорке, диалог с Сережёй не стирает из «Сигнала», как обычно, сохраняет, думает, вдруг что. О Лёше думает недолго, но чуть дольше, чем следовало бы.       В полдень понедельника Москва пятнисто встречает его привычным гулом и высотками небоскрёбов, которые после Петербурга кажутся чем-то совсем иным, будто не другой город и несколько часов поезда, а совершенно другое время. И самоощущение становится другим. Только сейчас, имея возможность сравнивать, Хазин ощущает контраст и жмется от него в себя, уходя глубже. Москва неожиданно становится слишком сложной.       Она забирает время, приносит головную боль, изматывает и вселяет раздражение в каждую клетку, поглощает Петю с понедельника и опускает только в ночь пятницы, когда он садится на сапсан до Петербурга.       С месяц проходит в режиме «дожить-до-выходных-уехать-упороться-возможно-потрахаться», и Петю это не то, чтобы впечатляет. Хазин рутинно устает и перманентно изматывается в столице, сбегает в свое вечное убежище от родителей, Нины, от проблем и тянущего чувства дискомфорта, но там его встречает острая, стеклянная пустота, которая оказывается не лучше ни на толику.       В Петербурге дожди, и в этом он даже как-то Москве проигрывает, потому что в итоге случается так, что Петя остается запертым в холодной двушке и в полном одиночестве, с таблетками разве что, которые принимает лишь потому, что организм требует удовлетворения зависимости, а не потому что хочет. Принимать одному оказывается очень странным ощущением, ловить бэдтрипы — страшным. Хазин чувствует, что ещё немного и не вывезет.       А ведь его даже не найдут тут, да? Нина адреса не знает, с соседями он не знаком, только так его иногда взглядом проводят старушки из соседних квартир, но они к Петиным подобным приездам-отъездам уже привыкшие. Словит он тут передоз от какой-нибудь дряни, захлебнется в собственной рвоте и подохнет с мерзко закатившимися глазами — и что дальше? Только гнить, днями и неделями, пока кто-нибудь неладное не почувствует, пока по точке в телефоне его московские не найдут, или пока Анна Михайловна не решит проверить квартиру. А так лежи, Петя, разлагайся, съедаемый изнутри своими собственными тараканами, наверняка заслужил.       Когда ему пишет Серёжа, то это для Хазина, как глоток свежего воздуха в спёртом, затхлом и узком пространстве. Пишет за дозой, пишет, что деньги сразу, и чем быстрее, тем лучше, и Петя оживает ещё больше. А в голове сразу парень, Лёшенька, мельтешит перед глазами силуэтом нахмуренным и взлохмаченный чутка. Петя не грузит себя вопросами и мыслями о том, почему он вообще о нём думает сейчас, и в какой момент его начали заводить едва ли совершеннолетние мальчики, Хазин понимает, что ни к чему особо рациональному и не удручающему не придёт, сколько бы себе не думал, сколько бы себя не оправдывал.       Договариваются встретиться где-то ближе к центру, и Петя ожидает увидеть знакомое, уже впечатавшееся в память алое худи, растрёпанные волосы и взгляд с недовольно выгнутыми бровями. Видит нечто рыжее и несуразное. Серёжа. Все тихо и быстро, едва ли заметно и без лишних фраз и вопросов, без лишних взглядов, и лишь когда парень — не иначе, на вид чуть больше двадцати ему — собирается уходить, Хазин удачно ловит его под локоть, заставляя обернуться.       — Слышь, — разворачивает к себе и ловит взгляд пугливый. — А где этот пацан? Лёша.       — Не знаю. Я с ним расплатился, да он больше не писал, — вздергивает плечами парень, отводя глаза. Не выдерживает под Петиным напорством. — А что?       — Да так. У меня дело к нему есть, — увёртливо отвечает Хазин. — А где он может быть, не знаешь?       — Не знаю, но номер могу дать.       Хазин кивает только сдержано, вбивает в телефон цифры и кратко вроде как даже благодарит. Они расходятся быстро, Петя вместо квартиры едет в какой-то куб, в котором бывал не единожды, но довольно давно. Времени ближе к десяти