мир у твоих ног

      После протяжной завязки и нахлынувшей хандры, оглушающие биты и разгорячённый телами воздух, горькие коктейли и лимонные дольки кажутся чем-то свежим, хоть уже испробованным много раз до этого, но все же приятным. Петя вообще за правило себе ещё давно взял не напиваться в незнакомых местах и в незнакомых компаниях, но эта ночь кажется странным, рискованным исключением, и чувство бесконтрольности холодит затылок и дорожкой опускается вниз по позвонкам, к пояснице, заставляя мелко дрожать. Чтобы заглушить, Хазин повторяет на баре свой последний заказ и пьет вновь. Пьянеет сладко и томно.       Всё в голове играет вспышками подобно вспышкам света на танцполе, когда синий, темнота, белый, темнота, красный, темнота вновь. Ритмично, в такт толчкам в чужие бедра или подобно учащенному сердцебиению. Запоминает Хазин тоже лишь отрывками.       Открывает глаза, как будто после долгого сна, находя себя в кабинке туалета клуба с распахнутой дверью, пока перед ним на коленях стоит кто-то расплывающийся и без фокуса. Секунд пять, чтобы сконцентрировать взгляд, и рука инстинктивно ложится на чужой затылок, указывая взять глубже, и бедрами подается вперед, толкаясь в глотку, игнорируя всхрипы снизу. Волосы белокурые и очень длинные, Хазин подхватывает снизу за загривок и наспех наматывает на кулак, больно оттягивая, улыбается удовлетворенно, когда слышит чужое шипение.       Толчок, ещё один, ещё один. Резкое осознание того, что Пете не доставляет от слова совсем, прошибает голову, как пуля. Он сильнее давит на затылок и почти рычит, заставляя взять глубже, не позволяет отстраниться, слушая, как девчонка снизу давится и упрямо пытается оттолкнуть его за оголенные бёдра. Держит, а затем резко опускает, чувствую снизу холодок и отсутствие горячего рта.       — Я чуть не задохнулась, идиот, — пищит девчонка, глуша недовольным тоном даже музыку из зала.       Хазин в секунду натягивает бельё и джинсы, даже не застегивает, болезненно сжимает чужое плечо, заставляя подняться с колен, и как только незнакомка выравнивается, выталкивает её из кабинки, закрывая дверцу перед недовольно удивленными, округлившимися глазами. В ответ слышит, какой же он мудак и дальше по списку.       В заднем кармане удачно находится пара таблеток, Хазин давит одну уже выдроченными движениями рук, превращая в порошок, снюхивает через первую, попавшуюся в кошельке купюру с айфоновского экрана. Прикрывает глаза. Должно стать лучше.       Проходит пару дней, и Петя опять в Москве, опять в работе, опять в рутине, пока руки сами тянутся к новому контакту и зависают над строчкой для ввода сообщения. Ситуация в клубе его напрягает немного. Помешанность на пацане напрягает больше. Исправляет себя сам — не помешанность, а самое обыкновенное желание трахнуть, а в голове сразу вопрос — обыкновенное ли? И давно у тебя, Хазин, на мальчиков-малолеток встаёт?       Со второй встречи с Лёшей, очевидно. Не выдерживает, наверное, потому что действительно пишет.       «Всё ещё нужны деньги? Есть дело», — пишет и нажимает «отправить». Сообщение оказывается прочитанным неожиданно быстро, и вскоре приходит ответ.       «Это кто?», — а Петя усмехается, подкусив губу.       «Забыл, котёнок?», — уже представляет, как на мальчишечьем лице вновь удивление, и брови к переносице в немом вопросе.       «Теперь понял. Что за дело?».       «А у тебя широкий профиль что ли? Кое-кому кое-что передать, очевидно! Пересечемся на выходных?».       «Окей».       И этого одного «окей» Хазину хватает, чтобы конкретно сойти с ума, потому что время начинает течь мучительно медленно, а прожить таймлайн с середины вторника до вечера пятницы как-то нужно. Петя охлаждается ближе к четвергу, возвращается в рабочий строй и даже пересекается с Ниной после работы, оставаясь у нее на ночь. В пятницу фиксация возвращается, и он думает лишь о том, как бы быстрее, быстрее, быстрее. Чтобы хоть как-то себя успокоить, пишет Лёше, говорит, что в субботу они могли бы пересечься, и дико бесится, когда Макаров заявляет, что у него планы. Планы на субботу. Сучёныш.       С работы когти рвет, не заезжает домой за какими-то вещами, а сразу по медленным пробкам к выезду из города и педаль в пол, когда уже на широкой трассе почти пустующей, так, чтобы скорость под сотку. Несколько часов в пути и ближе к трем ночи в Петербурге.       Хазин пропускает момент, когда, возвращаясь в снимаемую, чуть разваленную и постсоветскую хрущевку, чувствует себя более комфортно, чем в Москве. Уютнее, чем в собственной квартире, чем в родительском, загородном доме, чем у Нины. Он кидает ключи на тумбу, оглядывает себя в заляпанном, пыльном зеркале, запуская руку в волосы, поправляя челку. Задерживает взгляд на себе чуть дольше, чем следовало, будто пытаясь что-то найти в том Пете, который стоит напротив. В том зеркальном Хазине.       Заказывает еду, принимает холодный душ в узкой ванной комнате со смежным санузлом. Бессильно опускается на кафель, не отключая воду, прикрывает болезненно горящие от недосыпа веки и впадает в дрёму. Вздрагивает от звонка и встречает курьера полуобнаженным возле входной двери, мерзнет от сквозняка и подъездного холода, покрывается мелкой дрожью.       Засыпает.       Они не успевают поговорить и с десяток минут, как уже неловко сталкиваются локтями в узком коридоре прихожей Петиной квартиры, пока Хазин стягивает с себя пальто, а Лёша небрежно скидывает с ног плотно зашнурованные кеды. Он неловко задевает Петю бедром, отшатываясь, дёргается от прикосновения, будто ошпарившись, и Хазин ловко подхватывает его за предплечье, чуть повыше запястья, тянет на себя так, что парень нелепо врезается в его грудь.       — Боишься, котёнок? — спрашивает Петя, глядя сверху вниз, и привычно тянет ухмылку уголками губ. — Не волнуйся, я не кусаюсь.       Включает напускную нежность и мягко оглаживает мальчишечью щеку широкой ладонью, сначала встречая во взгляде напротив неуверенное удивление и почти нахмуренность, а потом лишь податливость и готовность к принятию этой самой Хазинской ласки. Петя ощутимо надавливает большим пальце на подбородок снизу, заставляя приподнять голову, поддается вперёд и ведёт носом по щеке, вдыхая чужой, ещё едва ли знакомый запах и выдыхая горячим воздухом по коже, заставляя парня томно вздыхать.       Лёша не выдерживает как-то, первым липнет к чужим губам, а Хазин, только лишь дожидавшийся, когда Макаров сдастся, вжимает его в стену, болезненнее обхватывая подбородок, целует напористо. Язык пускает в горячий, слюнявый рот, колено — между чужими, слегка разведенными ногами, чуть придавливая пах. Целует громко и влажно. Подхватывает парня под бёдрами, заставляя вести ноги за спиной, на пояснице, скользит руками выше, сжимая ягодицы через джинсы, и слепо, наугад двигается в сторону спальни, осторожно роняя Макарова на кровать под себя.       Тот разгорячёнными движениями стягивает джинсовку, за ней — худи. Хазин широкими ладонями облапывает тело, сжимая худощавые бока, чуть сминая кожу, вновь припадает к уже распухшим, ещё более алым губам парня. Далее на пол летит черная Петина водолазка. Лёша, только дорвавшись, хаотичными движениями скользит по чужому телу, вниз по спине, оглаживает торс, вздымающуюся в резких вдохах грудную клетку, водит по рельефным плечам вспотевшими ладонями.       Хазин опускает руку на ширинку Лёшиных джоггеров, чуть сжимает, сразу добиваясь, чего хотел — парень приглушенно стонет, прикусывая губу, и Пете так хочется, чтобы Макаров себя не сдерживал. Хочется довести до состояния, когда Лёша уже не сможет сдерживать, когда начнет скулить под ним громко, просить-просить-просить большего, а потом еще просить — просить не останавливаться, и делать это так, чтобы голос оседал, чтобы в горле саднило. Лёшу хочется слышать.       Губами Хазин изображает подобие прелюдий, но движения выходят резкими и дёрганными, он несуразно мажет по телу, по шее и выцеловывает ключицы, играется с раскрасневшимися сосками, но сам рвётся вниз дорожкой смазанных поцелуев и оставляет последний прям над резинкой штанов, даже чуть прикасаясь к ней нижней губой. Лёша поддается вперед рефлекторно, а Петю это смешит, он ухмыляется и по-дурацки трется губами о ткань в районе паха, заставляя мальчишку едва ли не задыхаться.       Хазин стягивает штаны с Макарова — расстёгивает ширинку на собственных, чтобы так больно не давило, Лёша, как Петя и думал, смущается весь до безумия, ало краснеет и нервно передёргивает плечами, пытаясь уйти, скрыться от жадного взгляда, которым сейчас старший вылизывал его тело.       — Какой ты чудесный, малыш, — лепечет Хазин в чужое ухо, чувствуя, как парень в его руках горит от переизбытка эмоций и чувств. И Пете это так доставляет, что хочется продолжать, хочется вечность доводить Лёшу до чего-то такого.       Он запускает руку под резинку чужих трусов, скользит ладонью по крепко стоящему члену и плавится, когда слышит уже более открытый, низкий стон. Макаров, не растерявший полностью самообладание, неуверенно укладывает руки на края чужих штанов и тянет вниз так же робко, будто спрашивает разрешения. Петя шепчет тихое, но мотивирующее «давай, котёнок», даёт полную волю в действиях, и Лёша оголяет чужие бедра, спуская ткань вниз. Разобравшись, и когда они оба остаются лишь в белье, Хазин скользит пальцами уверенно межу чужих ягодиц, приставляя их ко входу.       — Я… — начинает Макаров, отпрянув от чужих прикосновений. Стыдливо прикусывает губу, отводит взгляд вновь будто виновато.       — Девственник? — спрашивает Хазин, нахмурившись, в ответ получает еле заметный кивок. — Пиздец.       — Но я хочу, — будто стараясь исправить ситуацию, выпаливает Лёша. Петя задумывается на несколько секунд, потупляя взгляд в бежевую узорчатую стенку, а затем вновь ловит глазами мальчишку, решительно кивая.       — Все в порядке, — почти успокаивающе говорит он, оглаживая худощавое Лёшино бедро плавными движениями, будто в доказательство собственных слов. — Ложись на спину, котёнок. Я сейчас.       Возвращается из ванной спустя полминуты с полупустым тюбиком банановой смазки. Специально для орального секса, но Хазин хмурится, сам себя уверяя, что и сейчас она им весьма подойдет. Лёша послушно лежит на спине, бегая глазами по белому потолку и массивной, хрустальной люстре.       Петя садится сверху на чужие бедра, но упирается коленями в матрас, чтобы попросту не придавить парня. Макаров под ним сейчас выглядит донельзя миниатюрным и хрупким, так, что к нему страшно лишний раз прикасаться, но, в то же время, в Пете, где-то в затворках животных инстинктов такое сильнейшее желание взять Лёшу прям в этот момент и сделать это так сильно и жестко, что внизу от этого желания болезненно тянет тугим узлом. Нельзя-нельзя-нельзя в голове сплошным текстом и красным цветом.       Он спускает белье по худым бедрам к коленям, осторожно выдавливает прохладную, ароматную смазку на пальцы, мягко растирает по руке и скользит этой же ладонью по члену, тщательно и плавно. Лёша под ним сбито ахает, смущается до ужасного, а затем, спустя еще несколько движений, начинает поддаваться бёдрами чуть вперед, податливо толкаясь в широкую ладонь. Дышит сбито и глубоко через нос, подрагивает длинными ресничками и чуть елозит на матрасе, комкая ладошками без того мятую простыню. Хазин выдавливает еще немного смазки на собственную головку, начиная водить по всей длине второй, не занятой рукой в один такт и ритм.       Петя поддается вперед легко, прижимаясь к чужому паху, обхватывает оба члена правой рукой, продолжая активно двигаться. Лёша идёт мелкой дрожью, весь раскрасневшийся, дышит тяжело и громко, втягивая носом, извивается под Петей, протяжно постанывая, прогибается в пояснице. Хазина от осознания того, что Макарова еще никто и никогда так не касался, ведёт так сильно, что он темп увеличивает, не замечая, лишь бы Лёша не останавливался, лишь бы продолжал скулить и ёрзать. Петя чувствует, как у того ножки дрожат почти предательски, как пульсирует горячая, влажная головка в руке, как Лёша сам старается и толкается бёдрами, подстраиваясь по Петины движения.       Позиция не из удобных, но Хазин наклоняется чуть ближе к чужому лицу, опираясь на свободную руку, обдает щёку парня жарким дыханием, будто бы зная, что еще нужно сделать, чтобы довести Лёшу быстрее.       — Ты такой замечательный, котёнок, — шепчет он в чужое ухо, в то же время делая движения руки более резкими и быстрыми.       Цепляет зубами бледную мочку, посасывает, покусывает, ведет по кромке уха языком влажно. Лёша бессвязно скулит-мычит, кусает, продолжает терзать нижнюю, распухшую губу. Петя сам чувствует приближающийся разряд, но просто не может позволить себя кончить раньше. А младший уже на пределе — Хазин чувствует.       — Давай, маленький, кончи. Ты весь дрожишь.       Парень судорожно вдыхает, выпуская из себя сразу несколько высоких, рваных стонов, ноги крупно дрожат, сгибаясь в коленях непроизвольно, Петя ощущает, как член пульсирует в его руке, и сперма каплями брызжет на впалый, молочно бледный живот Макарова. Того выгибает на старой, скрипучей кровати, он тычется носом в Хазинскую шею, поскуливая, и Пете этого хватает, чтобы ещё несколькими движениями довести себя до разряда и так же спустить в район солнечного сплетения с парой хриплых, низких стонов. В следующее мгновенье он падает на матрас рядом, расслабляясь и обмякая, плечом к плечу, бедром к Лёшиному бедру, так, что чувствует, насколько у того горячая кожа.       Пара минут, чтобы прийти в себя, и Хазин поднимается на ноги, натягивает бельё наскоро и скрывается в дверном проеме, даже не глядя на Макарова, возвращается с упаковкой влажных салфеток и неловко бросает её на диван. Лёша вытирается тщательно, и Петя замечает, как того до сих пор чуть дрожат руки, хоть и краснота смущения с лица почти спала. Парень на него почти не смотрит, в глаза так точно.       — Давай выкину, — на Петину ладонь опускается три грязные салфетки, и он проходит на кухню, выкидывая их в урну под раковиной. Когда возвращается, то Лёша стоит посреди комнаты уже в штанах и быстро натягивает худи на голое тело. — Проводить или не заблудишься?       Со смешком привычно язвит Хазин, понимая, что путаться в двух комнатах особо негде. Лёша же ему так же привычно хмурится, окидывая раздражённым взглядом. Поджимает губы, неловко мнётся с ноги на ногу, будто бы думая о том, не забыл ли он чего, а Петя лишь оглядывает его с каким-то неожиданным очарованием, замечая, как у Макарова после этого всего волосы забавно — даже почти мило — торчат в разные стороны, растрёпанные, мягкие. Сам Лёша, хоть и хмурый, но на деле изнеженный и изнеможённый даже слегка, и Петя все это читает в действиях, в плавных движениях.       Макаров стоит еще с минуту, а потом, огибая Хазина, стоящего в дверном проёме все это время, выходит в коридор, обувается быстро, и Петя слышит, как хлопает входная дверь. В теле всё ещё легкая слабость. Петя улыбается.       Наверное, всё это началось именно с того момента. С той дрочки. И, на самом деле, непонятно, что именно началось, потому что охарактеризовать то, что происходит между ними, до сих пор сложно, но что-то определенно происходит, что нравится им обоим. Петя точно не помнит, сколько времени уже прошло с того момента — несколько месяцев, два, может, четыре. В голове мутной, однотонной петербургской погодой сливаются все даты и события, и остается только ориентироваться на самоощущения. Доверяя им, прошло несколько месяцев.       За это всё время Хазин ни на одни выходные не оставался в Москве — все по привычному, выдроченному плану действий: вечер пятницы, семь часов дороги, поздний душ и Петербургские выходные. Что касается Лёши — он иногда мог не прийти. Иногда мог прийти только ночью, иногда в вечер воскресенья, когда Хазину нужно было уже ехать обратно. Иногда мог не прийти вовсе.       Но вот когда он приходил на целых два дня, начиная с субботнего утра и заканчивая воскресным вечером, то это было нечто. Петя мог не выпускать его из собственных рук все эти дни, мог затаскивать в кровать вечером и не выпускать до самого утра, вдалбливая парня в затраханный матрас, заставляя изгибаться и стонать, скулить и порой болезненно вскрикивать. Конечно, с перерывами на отдых, потому что и сам Хазин не был сильно выносливым, чего уж говорить о пубертатном подростке. Тем не менее, такие выходные были неплохими, и им обоим нравилось.       Сначала всё обходилось дрочкой. Затем они перешли на отсосы — Хазин учил. «Помогай рукой. Возьми глубже чуть. Еще глубже. Выдави больше смазки. Зубы, блять, Лёш, зубы», — и все в этом роде. Учитель из Пети был сомнительный, как минимум, потому что сложно было управлять процессом, когда с языка сплошные стоны и тихое, но протяжное «бля-я-ять», в целом сложно думать о чем-то, когда между твоих ног сидит абсолютнейшее очарование и пока еще неумело втягивает щеки, отсасывает, стараясь взять член глубже, протолкнуть его дальше. Иногда хотелось пустить карамельные волосы между пальцев, сжать максимально болезненно и самому начать проталкиваться в чужой рот так, чтобы до хрипов и обильной слюны, чтобы по самые гланды. Пару раз Петя не сдерживался. Лёша потом злился. Хазин извинялся более умело.       А потом уже чистка, длинные Петины пальцы внутри и много-много-много анальной смазки. Первый раз, кстати, дальше пальцев и не зашло, потом более удачно и менее болезненно, а дальше Лёша привык, влился, приучил себя. Иногда Петя дарил ему секс-игрушки — без повода. Пробки с красивыми блестяшками, пробки с ремнями и тугими застежками, фаллосы разной длины, цвета, размера, дарил портупею, но хранилось всё это в его, Петиной, квартире. Макарову было бы сложно объяснить соседям по комнате в детдоме, что под его кроватью делает резиновый член. Про это они, как правило, не разговаривали. Про детдом.       Они в целом мало общались, и если Хазин ещё не мог без ядовитых, колких высказываний — по отношению к Лёше они со временем становились менее грубыми и просто ребяческими — то Макаров, как правило, был хмурым и неразговорчивым, либо же апатичным и всё ещё неразговорчивым. Они могли смотреть что-нибудь вместе, валяться часами в постели после секса без сна, но упорно молчать. Даже перед сном — по разные стороны кровати и молчать. Петя обниматься не любил ни с кем, Лёша объятий не требовал.       Странные у них были взаимоотношения и непонятно, во что они должны были вылиться. У Пети всё ещё была Нинка. Нина, с которой можно было кончить, думая лишь о худом, мальчишечьем теле, выпирающих ребрах, о плоской грудной клетке, хриплых стонах, коротких волосах. Но она была. Она была и для родителей, и пусть белоруска их не устраивала, отец все пытался подложить под Петю дочь кого-то влиятельного. Но Нина была, и ее было легче объяснить друзьям, родителям и всем остальным, чем семнадцатилетнего питерского парня из детдома. Хотя со временем она на его фоне вовсе поблекла.       Петя не знал — есть кто-нибудь ещё у Лёши или нет. Может, какая-нибудь симпатичная одноклассница, в которую он влюблен. Которую до дома провожает, чей портфель носит на плече. Хазин не знал и знать не хотел, потому что понимал, что будет ревновать до дикости, и тут скорее не особенность какая-то в их взаимоотношениях с Лёшей, а в целом черта характера — бесповоротное собственничество, и Петя правда предпочитал оставаться в неведенье.       Хазин возвращается в реальность, когда фильтр скуренной сигареты неприятно обжигает пальцы. Под ногами холодный пол балкона, перед глазами — ряд многоэтажный домов, горящих оранжевыми глазками. Экран телефона загорается пятном в темноте, и Петя думает о сообщении от нового клиента в «Сигнале», но ошибается. Пишет Лёша.       «Можно к тебе прийти?».