мир у твоих ног

      Гречкин выходит из здания суда, Лёша рвётся за ним, а Пете остаётся лишь ловить последнего едва ли не за шкирку и встряхивать за плечи.       — Остынь, малой, — Хазин железной хваткой держит Лёшу за грудки. — Или вместо него сесть захотел?       — Всё, отпусти, — недовольно, с желчью выругивается Макаров. Петя в действительности отпускает, и Лёша даже не дёргается, но всё ещё взглядом прожигает красную ламбу, на которой уезжает Гречкин. — Я его ненавижу…       Лёша говорит будто бы себе, будто бы даже не для Пети, но Хазин слышит.       Петю злил не Гречкин, а тот факт, что из-за Гречкина Лёша сейчас чувствовал себя так. Будь на месте Гречкина любой другой мажор, кто угодно, да даже, блять, Гоша, и Хазин бы ненавидел его тоже. Потому что его ненавидел бы Лёша.       — Он полный ублюдок, — согласно кивает Петя, прослеживая траекторию Лёшиного взгляда и следуя по ней собственными глазами. Потом возвращает их к Макарову, когда чувствует, что тот смотрит сам.       — А ты приехал… — будто бы даже неверяще произносит Лёша.       — Куда я денусь-то? — хмурясь, спрашивает Петя чисто риторически, хотя оба понимают, что деться он может куда угодно, но в слух не говорят. Хазин вообще может всё, что угодно — так иногда кажется Лёше, ему кажется, что Пете подчинён даже пространственно-временной континуум, но все эти мысли не более, чем детское.       — Спасибо, — на выдохе звучит слишком откровенно, едва разборчиво, но разборчиво, как-то болезненно-ударяюще под дых чем-то колким, явно задевающее легкие, потому что дышать становится на мгновение слишком сложно.       Лёша делает шаг вперёд — Петя не понимает — Лёша к ниму прижимается.       Дурость.       В нос бьёт запах дешёвого одеколона Лёшиного, его зубной пасты и геля для душа, запах слёз высохших, пота, застиранных вещей и сигарет, кажется. Хазина всё это едва ли не убивает. Одурманивает так точно. Хазину рядом с Лёшей душно и тесно, потому что тот его сжимает слишком сильно, так, как не сжимают людей в объятьях, если не боятся их потерять.       Лёша вообще делает что-то откровенно непозволительное, что в их коннект не входит, чего нет у них в обиходе, чем они обычно не занимаются. Но Пете это неправильным не кажется. Пете это кажется пиздец приятным, хоть и непривычным.       Он треплет Макарова по волосам неуверенно, а потом прижимает его к себе. Останавливает руки на худощавой, взмокшей спине и поглаживает совсем осторожно, будто бы боясь в какой-то определённый момент Лёшу сломать. Хазин чувствует, как у Лёши бьётся сердце — бешено — и будто бы только сейчас понимает, что Макаров тоже живой. Странно думать о ком-то, кроме себя, да, Петь?       Да.       Лёша вообще уже одно сплошное, из ряда вон выходящее явление. Хазин его не отпускает и от себя не отстраняет долго — потому что не хочется ни отпускать, ни отстранять.       — Поехали, пожалуйста, к тебе, — говорит Лёша, всё ещё утыкаясь куда-то в воротник Петиного пальто. У него снова подрагивает голос, а Хазина это пугает.       — Поехали.       Петя гладит его по волосам снова.       Когда они выходят из здания суда, то толпы журналистов уже нет, когда они подъезжают к Петиной парадной, то Лёша почти успокаивается.       Макаров его целует смазано, но больше — неожиданно. Хазин его стопает на полпути к своей ширинке. Они на Петиной кухне.       — Ты чего? — выходит почти злобно, на самом деле. Пете Лёшины запястья приходится сжать почти до синяков и со всей силы, чтобы Макаров перестал к нему тянуться.       — Ну, ты приехал, и я подумал, что я должен, — Хазин выдыхает сбито и закатывает глаза, голова начинает болеть. Он усаживает Лёшу на стул и сам садится рядом, чайник свистит слишком громко, а Макарову кажется, что из Хазина сейчас посыпятся молнии.       — Ты. Не. Должен. — по слогам произносит Петя, глядя Лёше в глаза. Макаров кивает, но непонимающе. — Я приехал к тебе, потому что ты мне… важен. Потому что я скучал.       Хазин видит, как Лёше сложно, но он не давит. Пускает, оставляет Макарова с этой информацией один на один. Он сам с ней один на один остался, чуть с ума не сошёл, вот, пусть теперь Лёша тоже помучается.       Они живут вместе уже три дня.       Это кажется чем-то странным. Петя таскает Лёше бутерброды в постель, Лёша таскает Петины футболки. Макаров не хочет выходить на улицу, не хочет мыться, не хочется смотреть фильмы и не хочет трахаться. Иногда Хазин уговаривает его почистить зубы. Чаще — поесть.       Петя хочет отправить Лёшу ко врачу — просто поговорить. Макаров идею не одобряет, но хвалит за попытку.       Лёша его много обнимает.       Петя его тоже.       — Ты куда? — Макаров ловит его в коридоре, когда Хазин натягивает на себя пальто.       Он планировал быстро съездить по делу, пока Лёша спит — в последние дни Лёша спал примерно семьдесят процентов своего времени — но Макаров неожиданно возник в коридоре. Высокий, растрёпанный и сонный, в Петиной футболке и широких домашних шортах. Голос был немного сипевшим от сна, а лицо красным от жара.       — Как ты себя чувствуешь? — спрашивать было глупо, но Хазин спрашивает, несмотря на то, что ответ получает всегда один — «я нормально».       — Нормально, — выдыхает Лёша, припадает плечом к стене и складывает руки на груди, изучая внимательным взглядом Хазина. — Ты куда?       — Нужно по одному делу съездить. Не волнуйся, я быстро, — Хазин делает пару шагов к Лёше, хочет как-то к нему прикоснуться, но не знает как. К такому Лёше подступиться сложно. Макаров сам расслабляется, меняет позу на более открытую, льнёт ближе. Хазин обнимает, поглаживая по волосам и целуя мимолётно в висок, Лёша трётся носом о Петину шею. — Я быстро, — вторит снова.       Хазин стоит на парковке позади какого-то шумного ночного клуба. Смотрит торопливо на время на экране телефона, понимает, что быстро получится вряд ли. Дёргается от неожиданности немного, когда кто-то снаружи дергает машину за ручку двери — разблокировывает, пускает.       От Гоши пахнет алкоголем сладким, запах сразу разлетается по салону и почти душит самого Хазина. Петя недовольно морщится, Гоша не замечает. Он не выглядит пьяным, но выглядит счастливым.       — Как договаривались, лады? — хмурится Хазин, спрашивая серьёзно.       — Обижаешь, Педро. Всё по красоте сделаю, знаешь же, — самоуверенно и почти гордо говорит Гоша, явно довольный тем, что ему поручают такую важность. Петя думает, что, впрочем, тот всегда был немного дурачком. — Я только одного понять не могу, тебе что этот Гречкин, на хвост наступил что ли?       — Не твоё дело, — злобно шипит Хазин. Он вынимает из внутреннего кармана пальто зип-лок с содержимым в несколько таблеток и протягивает его Гоше. — Сильные. Чуть больше дозволенной дозы и сразу летальный. Проследи за тем, чтобы Гречкин съел… ну, несколько. Впрочем, ты сам знаешь, что он на это слишком падкий, поэтому просто не останавливай его. Скажи, что эффект охуенный и торкает круто, и он у тебя из рук их выгрызет, — Петя магнетизирует взглядом, и Гоша значительно мрачнеет, становясь серьёзнее. — Сам не вздумай их есть.       — Но, как договаривались, Хазин, если что-то всплывёт…       — Если что-то всплывёт, то я тебя отмажу, да-да, я помню. Впервые что ли твою жопу прикрывать? Ты главное всё чисто сделай, — Петя откидывается на сидение, стараясь расслабиться. — Я уверен, что всем покажется это обычным передозом. Гречкин заядлый, весь город об этом знает, поэтому проблем возникнуть не должно.       — Понял-понял, — Гоша кивает. Хазин ещё раз сканирует его взглядом, будто бы проверяя его на честность. Пытается сам себя успокоить, говорит, мол, нет причин не доверять Гоше. Нет причин волноваться. Нет проблем, которые майор Хазин не сможет решить.       — Ну иди тогда, раз понял, — Петя вновь разблокировывает двери, позволяя Гоше выйти, но останавливает того, потянув за рукав рубашки. — И это, Гош. Спасибо.       — Сочтёмся, Педро.       — Ага, — Петя кивает, невесело улыбаясь. — Гречкину привет передавай. От Хазина.       Он возвращается домой уже под полночь, стараясь не шуметь в коридоре. Оставляет пальто на вешалке, скользит тихо в кухню по темноте и лишь там включает свет. Думает, что Макаров спит, но тот появляется в кухне в следующую минуту, вновь сонно потирая глаза. Он выглядел точно так же, как и пару часов назад.       — Разбудил? — спрашивает Петя, когда замечает Лёшу, опустившегося на стул. Засыпает кофе, воду и ставит турку на огонь. — Ужинать будешь? Или кофе?       — Нет, спасибо, — Макаров покачивает головой, потупив взгляд в пол. — Ты поздно, — говорит, но в голосе не слышится укора или разочарования, интереса или раздражение. В голосе какая-то металлическая перманентная усталость, и Петя думает, что лучше бы Лёша на него действительно злился, чем был таким равнодушным.       — Задержаться пришлось, не рассчитал время.       Лёша на него глаза поднимает свои большие и собачьи почти что, Петя понимает, что со своим издевательски-ласковым «котёнок» ещё в начале их знакомства он проебался знатно, потому что тут от котёнка только милое сопение во время сна, а в основном тот пёсик, что справа. Хазину даже самому как-то совестно становится, что он своё «я быстро» не сдержал.       — Иди сюда, — говорит Петя, протягивая руки, и Лёша без раздумий в них падает.       Утыкается по привычному в шею Хазина, а Петя подбородок укладывает на его макушку, худое тело обвивает руками и гладит по волосам осторожно и мягко. Нежно даже как-то. Лёша глухо выдыхает в Петину шею, до щекотки, шумно сглатывает, так, что Хазин чувствует, как движется кадык. Говорит.       — Я привык так к тебе уже. Прикипел как-то, — звучит с детскостью наивно, но ровно в такую же силу и правдиво, и Лёша на Петю не смотрит, потому что такие слова глаза в глаза сложно даются. — Это отстой какой-то, да? — по-зумерски и чтобы разрядить, Петя почти ему улыбается.       — Да. Реально отстой, — говорит Хазин неверяще, опуская глаза в пол. Волосы у Лёши мягкие, и Петя хочет стоять в таком положении вечно, потому что с Лёшей ему просто-напросто хо-ро-шо. — И я к тебе тоже.       «Проебались мы, Петь», — звучит у Лёши в голове, в мыслях, но не вслух.       У Хазина не на уровне «прикипел и отстойно как-то», у Хазина на уровне «ты теперь, блять, единственное, что у меня осталось, малой, ты это понимаешь?», от этого грудь рвёт спазмом, а голову прошибает мигрень, а сердце пробивает какая-то штука похуже, похлеще.       Петя целует Лёшу в макушку.       Лёша улыбается.       — Идём спать, Петь, — вместо предыдущего «проебались мы» говорит Лёша, наконец поднимая на Хазина глаза. Светятся почти жизнью. Непонятной чей — Лёшиной, Петиной или жизнью того самого Гречкина, которая из него сейчас по грамму вытекает. Но светится Лёша, Лёша готов жить. Петя кивает.       Лёша его много обнимает. Во сне тоже.       Хазин в Петербурге, в их с Лёшей квартире, морозит босые ноги о холодный кафель балкона, пока градусник, расшатано вкрученный в деревянный дверной проём, показывает минус три, а ветер бьёт по щекам отрезвляюще и невыносимо раздражающе треплет волосы. Петя курит уже вторую — третью? — сигарету, сам не замечая, как сменяет одну другой, пока тычется в слишком яркий экран своего айфона с открытым новостным сайтом.       Петербургские средства массовой информации твердят о том, что сегодня в ночном «Бланк», в туалете был найден труп Кирилла Гречкина, сына известного миллиардера, недавно сбившего воспитанницу детского дома Лизу Макарову. «Молодой человек скончался от передозировки…» и бла-бла-бла, дальше Хазин не вчитывается, пробегается лишь взглядом по совсем свежей статье и закрывает вкладку. Молодец, Гош, не подвёл.       Петя пихает телефон в карман, тушит сигарету в пепельницу и возвращается с неприятного холода в тёплую кровать. Смотрит — Макаров спит спокойно. Хазину тоже становится спокойнее.       Петя обнимает его во сне.       Лёша — тоже.