мир у твоих ног

      Они встречаются где-то ближе к полуночи, Гоша говорит, что не устал вообще после семичасовой езды и, что готов хоть сейчас ехать куда-то кутить.       Петя порой не понимает его энергии, его жизнерадостности, вообще теряется, не знает, откуда Гоша такой появился. Очевидно хороший и правильный, такой, каких щас малой, и пусть крутится рядом с такими людьми, как сам Хазин — очевидно, не с самыми хорошими — но всё равно остаётся простым и лёгким на подъём. Улыбчивым. Будто его вся эта грязь вообще не касается. Гоша удивительный. Петя бы его легко мог ненавидить, если бы не знал его достаточно хорошо. Когда знаешь Гошу достаточно хорошо, то ненавидеть его не получается.       И даже с дурью у Гоши проблем не было. Да, принимал, да, баловался. Но никогда это не было чем-то возведённым в абсолют, никогда это не калечило, никогда не касалось других, никогда не наносило колоссального вреда. Гоша был каким-то примером идеальной жизни, к которой Петя раньше стремился. Не в детстве, а, скажем, в подростковом периоде, перетекающем в ранее студенчество. Гоша был Петей — улучшенной версией с нормальными родителями, с будущим, которое выбрал сам и которое полюбил, а не с тем, которое ему навязали, с закрытыми гештальтами и с проработанными детскими травмами.       Но Хазин не завидовал. Не любил зависть и не понимал её, не испытывал и не хотел испытывать. Тут была какая-то необоснованная злость на себя и бесконечное сравнение, рефлексия беспрестанная, потому что «можно быть нормальным, можно жить нормально, это просто ты, Петь, не хочешь, это ты рушишь всё собственноручно, это ты виноват, ты, ты, ты…»       — Приём, — Гоша щёлкает пальцами у Пете перед лицом.       — Сорян, — отмирает Хазин, хмурится, сразу чувствует ночной морозец, поэтому в пальто лучше кутается и делает рефлекторно сильную затяжку. — Чего ты спрашивал?       — Про Нинку твою, — говорит Гоша резво и громко достаточно. — Она тоже здесь?       — Не, — отвечает Петя, помедлив. Делает ещё одну затяжку, финальную, бычок под ноги и тушит носком ботинка, почти сразу же тянется за второй сигаретой. — В Москве она, наверное. Не знаю. Мы с ней разбежались.       — Понял-понял, — плавно отвечает Гоша, не совсем понимая, как на это реагировать. Но Петя бросает негромкое «да похуй», и тема вроде как закрывается. — Да это и к лучшему, знаешь. Обернись. Видишь близняшек рядом со входом?       Петя оборачивается и действительно видит. Мулатки. Как Твикс. Какие-то мелке, едва ли двадцать есть. Вновь поворачивается к Гоше.       — Ещё в клубе глазки строили, хэ-зэ как ты не заметил их. Хорошенькие, да? — Петя морщится, но делает вид, что от сигаретного дыма. Кивает, хотя сам мыслями вообще не здесь. — Подойдём к ним? Коктейльчики, все дела.       — Бля, — выпаливает Хазин, оборачивается снова, ловит на себе сразу две пары темно-карих глаз и две улыбки губами в блеске. — Не хочу. Давай сам.       Гоша этому ответу, кажется, удивляется очень, поэтому секунд с десять ничего не отвечает, взглядом всего Петю перебирая. Потом жмёт плечами.       — Да ну, че я, — начинает не совсем твёрдо, явно ещё размышляя над сказанным Петей. — Не оставлять же тебя одного, в конце концов. Ладно, холодно что-то. Давай, пойдём.       Они возвращаются и сразу идут к бару. Гоше, наверное, показалось, что после Нины Хазин как-то раскис, поэтому он всучает Пете бокал с виски и начинает что-то говорить-говорить-говорить, пока Хазине не выдерживает и не уходит к туалетам. Гоша за ним, терпеливо стоит у двери в кабинку, прикрывая обзор своей спиной, продолжает что-то говорить, пока Петя превращает таблетку в порошок.       — …да и в конце концов, Педро, — немного мутно-пьяным голосом подводит итог своего длинного монолога Гоша. — Ты же понимаешь, что можешь мне доверять, да? Знаешь, ты же мне как брат, я для тебя че угодно…       — Да? — Хазин ловит Гошин взгляд, и тот в секунду становится серьёзнее, кивает утвердительно. — Прям всё, что угодно?       — Конечно, — у Гоши дёргается уголок губ. — Всегда к твоим услугам.       Петя кивает, протягивает Гоше телефон, даёт скрученную купюру, позволяя первым попробовать. Тот смело снюхивает одну из нескольких белых полос. Петя делает так же.       Хазин живёт, дышит и вполне себе функционирует, но полностью приходит в себя, когда через два дня, в ночь с понедельника на вторник, а, скорее, где-то ближе к пяти утра едет по широкополосной трассе в Москву. Впереди ещё малость — с сотню километров, если постарается, то не застанет страшных утренних пробок. Голова всё ещё болела после проведённого с Гошей уикенда, но прохладный воздух из приоткрытого окна и бутылка минералки не давли окончательно откинуться.       Идея провести ещё пару деньков в Питере была манящей, Петя впервые за долгое время смог ни о чём не думать, не парится. Это ощущение нравилось, по этому ощущению он скучал. Провёл бы так вечность.       Позвонила мать. Сказала приехать к ним на празднование отцовского юбилея в четверг, сказала — он будет рад. Отец сам не звонил. И пусть новость о Петином разрыве с треклятой белоруской его приободрила, играть хорошего отца он не собирался. Но приглашение на юбилей действительно было неожиданностью — Петя уж не надеялся.       Петин отец был для него в первую очередь отцом, деспотом и сволочью — во вторую и третью. С отцом не надо было ездить на рыбалку или ходить в баню к блядям, с ним не надо было общаться и его не нужно было пытаться понять. Его нужно было принять. Принять, как факт неожиданной слепоты, как резко ампутированную ногу, как мгновенную смерть. Принять, как болячку, как недуг, но главным в этом всём было — принять и смириться.       Он отец, и он у Пети хотя бы есть. А у Лёши, думает Хазин, нет никого.       Мать звонит сказать, чтобы Петенька приезжал на отцовский юбилей, а между этим упоминает, как бы невзначай, что на нём ещё куча влиятельных людей будут, в том числе и генерал-майор петербургский, поэтому просит не опаздывать. Повторяет дважды. Хазин не тупой. Понимает, что ему перед этим генералом-майором покрутиться придётся, чтобы место себе в питерском отделе нагреть. Ну что же, покрутится.       Так вот, Хазин живёт, дышит и вполне себе функционирует, но полностью приходит в себя, когда через два дня, в ночь с понедельника на вторник, а, скорее, где-то ближе к пяти утра, когда по пути в Москву по широкополосной трассе ему приходит смс-ка от Лёши.       Петя не остыл, Петя не забыл, но не думать о Лёше Пете нравилось, потому что тогда он не испытывал тревоги. А сейчас Лёша опять здесь, в мобильнике у Хазина, и это вызывает новый, сильный взрыв где-то внутри.       «Встретимся?», — пишет Лёша. Петя неиронично хочет дать себе по ебалу, но ещё более неиронично хочет развернуться и ещё часов шесть ехать обратно, в Петербург, лишь от одного ебаного мейла, от одного слова и одного знака вопроса. Хазин собирает остатки гордости, сбавляет чуть скорость и печатает ответ.       «Не могу. В Москве», — Пете кажется, что звучит максимально нормально, мол, не «не хочу», а «не могу», что в переводе на Петин «хочу пиздецки, но есть дела».       «Ладно», — Лёша отвечает почти в ту же секунду. Хазин тоже печатает ответ сразу, потому что диалог заканчивать не хочет от слова совсем.       «Ладно?».       «Суд на неделе будет», — вместо ответа пишет Макаров, и Пете вообще не нужно много времени, чтобы понять, что Лёша имеет ввиду.       «Понял», — отвечает Хазин и чувствует себя немного по-дурацки от таких односложных сообщений, поэтому пишет почти сразу. — «Ты волнуешься?».       «Да», — от Лёши сейчас идёт какая-то небрежная откровенность, Петя чувствует её на расстояние. — «Я боюсь».       «Я понимаю, Лёш», — Хазин думает, что это худшее из того, что он может ответить в этой ситуации. Секундой позже того, как он отправляет это сообщение, приходит новое от Лёши.       «Я хочу, чтобы ты приехал», — летит в Хазина почти мгновенно. — «Это возможно?».       «Не знаю. Когда?».       «В четверг?», — вопросом на вопрос, чтобы не звучало, как утверждение, чтобы во всём этом нельзя было разобрать того, что Лёша Петю просит.       Хазин ругается и матерится под нос, потому что четверг — отцовский юбилей, и даже если он поедет в ночь среды, даже если он днём четверга захочет вернуться в Москву, то к банкету никак не успеет. Отец ему в жизни этого не простит. Мать очень просит приехать, за его же, Петино, будущее волнуется, чтобы он в Петербурге устроился побыстрее и получше.       «Хочешь, чтобы я был с тобой во время судебного процесса или типа того?», — быстро печатает Хазин в ответ. Благо, ранее утро, и машин рядом совсем нет, так бы, думает Петя, он бы точно в кого-нибудь влетел.       «Не знаю», — неоднозначно отвечает Макаров снова почти мгновенно. — «Мне так было бы спокойнее».       «Посмотрим», — отвечает Хазин и откидывает телефон на соседнее сидение.       Снова матерится. Думает о том, что всё идёт слишком ебано. Пытается на весах оставшегося у него рассудка взвешать всё и правильно расставить приоритеты, сам себя убеждая, что чаша с детдомовским пацаном уж явно не должна быть тяжелее. Хочется очень пустить всё на самотёк, чтобы оно разрешилось само собой, как Хазин привык делать раньше. Раньше — это когда? В какой момент он стал неожиданно ответственным, в какой момент начал думать о ком-то, кроме себя?       Не думать, не думать, не думать.       Не думать ни о ком, кроме себя.       Когда он приезжает в отдел, то голова начинает болеть. Хазин хватает какое-то дело, первое попавшееся, толстую папку, которая лежит у него в столе, открывает, вникает и даже делает несколько важных звонков. Когда едет со спецгруппой на задание, то голова начинает болеть ещё сильнее, накрыв какой-то притон, самый очередной, коих по Москве сотни раскиданных в хаотичном порядке, Петя откидывается на сидение и устало выдыхает. Думает, что нужно обязательно позвонить матери.       Когда возвращается к себе в квартиру где-то за полночь, то чувствует себя странно. Собственную квартиру в Москве уже не хочется называть своей или родной, сюда не то, чтобы хочется возвращаться и проводить тут время. В Питер хочется, в обсыпающуюся двушку, снимаемую за копейки. Хочется куда-нибудь, Петя предпочёл бы куда-нибудь вне времени и пространства.       В среду вечером, вернее, даже ближе к ночи, Хазин звонит матери.       — Привет, ма.       — Петенька? — она звучит заспанно на том конце, и Хазин всего на секунду чувствует себя виноватым за то, что разбудил её. — Ты чего так поздно? Что-то случилось?       — Ничего не случилось, — Петя закрывает дверь на два замка, быстро закидывает ключи в карман и выходит из подъезда на парковку, попутно закуривая. — Сказать хотел, что завтра не смогу к вам приехать.       Слышит, как трагично охает мать, впрочем, ничего другого он и не ожидал.       — Ты же понимаешь… — она долго не может подобрать нужных слов, но Петя всё равно почему-то ждёт. — Понимаешь, что отца это очень заденет?       — Да, ма, понимаю, — тушит бычок об урну и проходит к своей машине. — Действительно важное кое-что возникло, очень прям. Поэтому вот так.       Хазин вообще причинно-следственные связи даже самому себе объяснить не может, не говоря уже о матери, поэтому отмазывается так неумело, вообще без конкретики, чтобы просто сказать, а не молчать, чтобы мать после их разговора волновалась не очень сильно.       — Но как же так, Петь? — почти жалостливо начинает та, и Хазин хмурится.       — Всё, мне ехать пора. Пока, ма, — Петя сидит в заведённой, прогретой машине и нервно барабанит пальцами по рулю. Мать расстраивать не хотел, но как получилось. Встреча с петербургским генерал-майором тоже сорвалась. Да и похуй, думает про себя Хазин. В этот момент всё за пределами Петиной машины начинает казаться неважным. — И отцу передай, чтобы он не сильно на меня злился. Хоть и понимаю, что это невозможно. Всё, давай.       Сбрасывает. Вздыхает. Падает лбом на твёрдую обивку руля и будто бы на несколько минут теряется, отключается. Перезагружается. Ломит то ли усталость, то ли совершенное непонимание того, что творится вокруг, но что-то определённо ломит, болезненно и до надрывов, что Петя вообще не в курсе, что ему дальше делать.       Он привычно включает радио и выезжает на оживлённую трассу. Из тех часов, которые он простоял в пробках, можно было бы соткать новую жизнь. Из тех часов, которые он потратил на путь Москва-Санкт-Петербург и обратно, можно было бы соткать вторую.       Хазин приезжает ближе к утру, часам к девяти. Пока стоит в пробке, то быстро успевает написать Лёше.       «Могу приехать, если тебе всё ещё важно. Куда и когда?», — отправляет, ответ приходит почти мгновенно.       «Сейчас. Вот сюда», — к сообщению Макаров прикрепляет геолокацию. — «Да, всё ещё важно».       «В пробке. Немного опоздаю может быть», — пишет Петя, понимает, что опоздает пиздецки сильно, скорее всего. Но Лёша в ответ пишет, что ждёт, и это вроде как успокаивает.       Лёша сидит рядом с воспитательницей, и та, видя как нервно у Макарова идут ходуном колени, придавливает их собственной рукой и слегка поглаживает, чтобы тот хоть немного успокоился. Не помогает. Лёше уже, кажется, ничего не помогает. Он нервно сглатывает и всё косится на дверь, потому что надеется, что он всё-таки придёт, но Петя не приходит ни на начало заседания, ни через пять-десять-пятнадцать минут.       Телефон гудит смс-кой в кармане, когда Макаров уже оказывается за трибуной, и ответить Лёша попросту не успевает.       — Ваша честь, ближе Лизы… — когда звучит скрип дверей, то кажется, что никто кроме Макарова не обращает на это внимание. Все взгляды по прежнему прикованы к нему самому, а он переводит глаза на другой конец зала, туда, где из-за дверей появляется Хазин. Уставший, невыспавшийся и откровенно торопившийся Хазин.       Они пересекаются взглядами, и Лёша понимает, что до последнего думал, что Петя не придёт. Что у него обязательно есть множество дел, которые очевидно важнее Макарова. Но Хазин пришёл, и Лёша себе это трактовать ничем не может. Да Петя и сам, наверное, не сможет.       — Ближе Лизы у меня никого не было, — продолжает слегка дрожащим голосом Макаров.       Он смотрит на Хазина — читает по губам — «всё хорошо». И почему-то верит.       — И если в мире есть хоть какая-то справедливость, то Кирилл Гречкин должен быть наказан.       Петя знает о том, что система вся сгнила, потому что видит это изнутри, а Лёша сейчас говорит таким голосом такие громкие фразы, потому что сам в это верит, потому что для него справедливость всё ещё существует. Хазин переводит взгляд на Гречкина.       Они были знакомы, даже пару раз где-то выпивали-упарывались вместе, часто вращались в общих кругах, и Хазин понимает, что если Гречкин заметит его среди здесь присутствующих, то безусловно узнает. Но Кирилл его не замечает, даже не смотрит в его сторону, ему откровенно похуй на всё.       Петю Гречкин не злил. Хазин просто знал, что, может, в силу своей молодости, а, может, в силу какой-то излишней инфантильности, Гречкин сам по себе был настолько тупым и фактически безобидным, не способным на какие-то подлости, живший в полной уверенности того, что деньги папочки вытянут его из любих передряг. Гречкин терпеть не мог подобных Лёше, сирых и убогих, но при этом совершенно не боялся и был открыт к таким, как он сам, к «золотой молодёжи», хотя именно последние в сущности своей и представляли большую опасность.       Хазин не знал, почему он сейчас анализирует это, но мысли сами складывались в зачатки какого-то неоднозначного плана.